Подобно огоньку свечи

За дымкой — мутной и плотной, какого-то сумрачного оттенка — ничего видно не было. Сергей помотал головой, стараясь от нее избавиться, — только волосы хлестнули по скулам, заслонили обзор. Он знал, что спит, и знал, что увидит мгновением позже, но в очередной раз предпринял наивную попытку не увидеть. Не услышать: — Выпусти меня. Ты ведь хочешь. Давай, — произнесенное его голосом, его губами. Демоном, носившим его лицо и в крови и огне, в гнилых от изнанки целях нашедшим источник удовольствия. Птицей. — Тебя не существует, — напомнил Разумовский. Каждую ночь он оправдывался перед собой — и боялся запнуться о буквы, сконфуженный своим же кошмаром. — Всего лишь призрак. Рот — его рот, в волненье искусанный, алый и оттого слишком злой — скривился в ухмылке. — Ой ли? — протянул Птица. — Я не призрак и не воспоминание, я — часть тебя. Главная твоя часть. Сергей зажмурился — крепко, до черных пятен: оставалась надежда проснуться. Захлебнуться на вдохе здесь — и прийти в себя уже там, в родной постели, отфыркиваясь, как от воды. Постараться не разбудить Олега… Конечно, ничего не вышло. Он задумался глубоко и испугался довольно сильно — этого было достаточно, чтобы все вокруг приобрело гранитную твердь, непрозрачность, свойственную смешавшимся с явью снам. Птица рассмеялся — у него был до гротеска приятный смех — и придвинулся ближе. Не сводя насмешливо-острого взгляда, повел крылом — взметнулись перья, черные, маслянистые, и закапали склизким мазутом. Разумовский ощутил приступ головокружения: сердце застряло в горле — кислорода, пусть перепачканного тьмой, стало недоставать. Он не мог побежать, не мог отползти или хотя бы скрестить в защитном жесте руки — только сглатывать и моргать, беспомощно наблюдая, как Птица парит в шагах от него. — Думаешь, я угасну, подобно огоньку свечи, стоит тебе захотеть? Думаешь от меня избавиться? — крючковатые когти оцарапали Сергею челюсть — и впились, как орел впивается в жертву. — Ты начинаешь забывать себя. Нас. То, с какой легкостью мы избавились от… досадной детали. Вместе. Крылья, размахом своим загородившие горизонт, перекрывшие серость дымки и отравленный воздух, вдруг исчезли — Птица сложил их, вынуждая Сергея посмотреть себе за спину. — Нет, — проекция шахматной доски. Железная вязь. — Нет, — Олег, смотрящий на него ровно так, как смотрел за секунду до гибели. Вцепившийся в решетку и не пытающийся скрыть эмоций, ему не присущих, — замешательство вполовину с неверием, не осознанный до конца испуг. Сколько раз Сергей испытывал треморное, ватное облегчение, переживая этот момент? Выражение лица напротив неизменно сбивало с толку, и он начинал сомневаться, что в действительности лишь спит, мечась у Олега в объятьях. Металл в собственных пальцах — белых не от напряжения, но от природы — обжег, уколол сотней льдистых игл: так ощущалась судорога или предвкушение. Он не смог опустить руку, когда та поднялась, беря чужое сердце на прицел. — Нет, прекрати это, — взмолился Сергей, обращаясь к Птице, к своему измученному сознанию, к самому себе. Олег не проронил ни слова — застыл, безвольный, и в удивленном страхе его Разумовскому почудился укор. Но Олега здесь не было. Он не был настоящим. Или был? Под его взглядом становилось физически дурно. — Прекрати. — Жаль, мы не сделали это раньше. Палец на спусковой крючок лег неумолимо и правильно, и Сергей поборол малодушное желание зажмуриться, дабы не видеть того, что давно отпечаталось на сетчатке и в каждом участке мозга. Он чувствовал себя обязанным смотреть. Но ужас происходящего всегда настигал его не видом, а звуком — пять выстрелов; истеричный их залп прямо в грудь, на поражение. Ударная волна отбросила Олега назад — то была, кажется, уже его выдумка, реалистичная до театрального, хрустнувшая вписанной в стену головой. Внутри у Разумовского все перехлестнулось и сжалось; он бросился к Олегу, заставляя размягченные шоком мышцы работать, прилагая титанические усилия ради тщетной попытки сдвинуться хоть на шаг. Птица, в веселье своем безучастный, вновь рассмеялся — низко, гортанно-бархатно, клокоча инфернальной злобой как кровью, хлынувшей из горла́. — Это не по-настоящему, — вышептал Сергей. Слезы, крупные и тяжелые, горячие, размыли ему обзор; влажная соль располовинила щеки. Конечно, это было не по-настоящему. Это был сон, лихорадочный, вязкий, однако — сон. Только вот боль Олег испытал настоящую. И выстрелы прогремели настоящие. Птица нашел в них нечто мелодичное, вероятно, раз ухмылка его стала шире, с оттенком отравленной нежности, и глаза полыхнули огнем. Он вальяжно направился с распростертому за решеткой телу. — Оставь, оставь его, я прошу. Ты не можешь использовать его против меня. — Да ну? — бесформенное пространство поплыло; сгущаясь, начало смыкаться вокруг Сергея. Его закружило в монохромном, не имеющем очертаний вихре, замутило в калейдоскопе белого, разбавленного чернотой. А потом все замедлилось — желчь, подступившую к горлу, пришлось сглотнуть дважды: водоворот состоял из видений. Видений, которых он никогда бы знать не хотел. Олег, омертвело валяющийся у стены, — весь в крови, по капле бледнеющий. Больничная койка, нарастающий шум голосов. Зонд, проталкиваемый между его губами. Разумовский упал на колени. — Это будет происходить снова и снова, стоит тебе закрыть глаза. До конца твоих дней, если хочешь, — Птица звучал всеобъемлюще, везде и нигде одновременно, в голове и средь серых красок. — Пока ты не позволишь мне взять контроль. — Иди к черту, — выплюнул Сергей. Ему не хватило предусмотрительности лишь раз, и эта ошибка стоила зацикленного кошмара. Иронично, что он нынешний, с окончательно угробленной психикой, сопротивлялся лучше себя прежнего. — Неблагодарный тупица! Я дал тебе силу и власть, и что же ты сделал? — Птица растерял показную елейность тона минуту назад и ныне хрипел, царапая слух нескончаемой яростью. — Растратил впустую! Этого я больше не допущу. Я выжгу тебя начиная от сердцевины. Жар. Беспощадный, всепоглощающий жар, который ослепит тебя и заставит оглохнуть, обернет в пепел все чувства. И останется только боль. — Нет, нет-нет-нет. Ты не настоящий. Не настоящий… Тебя нет, — смысл собственных слов померк пред осознанием, что замолкать нельзя: каждое из них сжирало голодное, алчное пламя. Занялось, как опрокинутая на пачку писем свеча. Он закричал, проваливаясь в темноту — или выныривая? — и глотая прохладную, сонную ночь, где не было места огню. Ни единого всполоха — мерцающий иллюминацией город за панорамными окнами. Сергей пошевелился на пробу, разгоняя застоялую кровь, и принял сидячее положение. Потер шею, шумный вздох тратя на самоиронию: он до сих пор не научился совладать со своим рассудком. Стоически переносил боль, гнев и скорбь переваривал молча, а от кошмаров кричал, надрываясь, чтобы точно всех разбудить. Сердце стучало о ребра, будто желая их выломать; по вискам и спине текли капли холодного пота. Разумовский не сразу понял, что его заключили в объятие, — просто вдруг стало тепло. Волков притянул его ближе, не набрасываясь и не давя — он никогда так не делал, — а позволяя справиться с пульсом, пока гладит по руке в выражении безмолвной поддержки. — Снова Птица? — мягко спросил Олег. Настолько мягко, насколько позволял его нынешний голос, чуть сипящий и ломкий из-за поврежденной трахеи. Еще одна вещь, которой он вовек себе не простит, помимо того, о чем в хмурую погоду напоминал излом губ и ладонь, растирающая плечо. Разумовский сжал челюсти; ему не нужно было говорить, чтобы дополнить ответ, прочитанный в блеске глаз и треморе пальцев. — Может, тебе следовало оставить меня в той камере, — наконец обронил он, притягивая колени к груди. На пару мгновений, мучительно-долгих и хрупких, воцарилось молчание; время текло не в пример длиннее, чем дышал, прерывая его, Сергей. — Не говори глупостей, — вздохнул Олег устало и нежно. Подбородок задела кисть, легонько толкнула вверх. Разумовский все еще им дрожал, и кривил иссохшие губы, и глазами наверняка сверкал слишком влажно. Глазами, в чьем небе с изящно темнеющим ободком он искал золотые вкрапления всякий раз, как оказывался у зеркала, — и не находил. Но в них было много покореженного и непрочного, того, что Волков собирал, восстанавливая, по крупицам. — Посмотри на меня. Сергей повиновался движению руки, что деликатно направила голову, однако зрительный контакт поддержал не сразу. Он не мог смотреть на Олега иначе, чем со смесью стыда и вины, облегчения вкупе с затихшим страхом. А Олег смотрел так, что хотелось расплакаться. Разве мог я от тебя отступиться? Есть ли грех, способный меня отвратить? Я простил тебе все, лишь коснувшись твоих волос. — Что, если он вернется? — прошептал Сергей. Голос непременно бы его подвел, разрушая доверительную интимность, попробуй он сказать это громче. — Не вернется. Он исчез. Все, что в тебе от него осталось, — просто воспоминания, — и Олег сместил ладонь Сергею на щеку. Погладил, утешая привычною лаской, шевеля пальцами едва-едва. Разумовский прикрыл глаза и подался навстречу, отерся о руку, для него всегда бережную, и наклонился, чтобы лбы их соприкасались. — Мы тебя вылечим. И я больше никуда не уйду, — Сергей вздрогнул, ощутив поцелуй, что пришелся аккурат меж бровей: там давно уже залегла морщинка. Они справятся. Найдут способ. Всегда находили. — Почему ты так думаешь? — Потому что я в тебя верю, — выдохнул ему в губы Олег. Что-то внутри у Сергея трепыхнулось и сладко, болезненно сжалось — он спрятал лицо у Волкова на груди, вслушался в мерный стук сердца. Ты веришь в убийцу? Предателя? Сумасшедшего? Но Олег не лгал — с Разумовским он этого делать попросту не умел, да и подергивание век его бы выдало. Видно, он тоже был сумасшедшим. По-своему, с этой слепой, неколебимой верой. И любовью, которой Сергей не заслуживал, но на которую всей душой отвечал.