Яркий

У Скотта дурацкая стрижка — Лидия называет его «щеночек». У Скотта дурацкое косноязычие, нападающее в те самые моменты, когда надо по крайней мере не показать себя полным идиотом. У Скотта потеют руки и случаются приступы астмы, а порой он забывает или теряет свой ингалятор. Скотт самый обыкновенный, тривиальный, даже банальный лузер. Но его парень, кажется, самый удивительный оборотень из всех ныне живущих. Стайлз яркий: черный ежик на голове длиной сантиметров в пять позволяет зарываться ему в волосы, а еще не делает его лицо круглым, как более короткая стрижка. Скотт думает, что, возможно, из всех людей он единственный знает, как Стайлз выглядел с бритой головой. Он не может сдержать улыбки, вспоминая, а Стайлз каждый раз обиженно дует губы — словно мысли читает, иначе не скажешь. Стайлз яркий. Он умный, импульсивный, громкий и решительный, — такой, каким Скотт всегда хотел стать. И однажды он говорит Стайлзу об этом, а тот садится у его коленей и обнимает Скотта за поясницу, прижимаясь лицом к животу. — Решительные умирают первыми, — говорит он глухо из-за того, что даже не пытается отстраниться от него в это время. Скотт уже рассеянно запускает руки в его волосы, ненавязчиво массирует мышцы плеч. Он ничего не говорит — не знает, что говорить. Скотт не знает о смерти ничего, он ее не видел. А Стайлз, кажется, — да. Стайлз яркий. У него подкачанное спортивное тело, загар и улыбка такая широкая и белозубая, клыкастая, что в первый день его в школе Скотт с удручением понимал, что — ну конечно, нужно было положить глаз именно на любимчика девчонок — влюбился в слишком популярного парня. Который на него внимания не обратит. Разве что Скотт совершит глупость, но тут он все же предпочитал контролировать себя до последнего. Стайлз яркий. У него есть пугающе угрюмый друг, на которого Скотт до сих пор смотрит с нескрываемой задумчивостью: слишком близко жмется к нему в объятиях Стайлз, слишком доверительно, а Дерек подпускает — и никого, кроме Стайлза. Отношения между ними подчеркнуто дружеские, да такие, что их идеальность, ограненность на зубах скрипит. Как-то Скотт говорит о своих мыслях Стайлзу. А тот фыркает — и в уголках его губ залегают горькие складки. — Мы с Дереком встречались когда-то, — говорит он — не скрывает, звучит искренне, и в лице его Скотт видит боль, а потому смотрит, слушает. Ценит чужое доверие. — Он был милым и любил выделываться. А потом влюбился в одну девушку, и она умерла на его руках. И — пуф. — Стайлз изображает, будто отпускает ладонью щепоть волшебных искорок — иначе Скотт и не скажет. В карих глазах немного обиды, горечь, печаль, и все это покрыто искусной посыпкой из воспоминаний. Скотт прижимается к Стайлзу, ниже него на полголовы. Дует ему в рубашку. — Ты слишком высокий, — говорит он обиженно. Он не смеет скрывать эту глупость в своем тоне сейчас, когда Стайлз рассказал ему такое. И пусть у Скотта подобных историй нет, он может просто быть честным со Стайлзом. Он может. Стайлз весело фыркает, с легкостью, с которой дети съезжают на велике с пригорка, скатываясь в свое привычное состояние шебутного болтуна. Он прижимает его к себе рукой. — Ты еще вытянешься — догонишь меня, — отвечает. А вечером вновь утыкается носом в живот и глухо шепчет: — Люблю тебя. Скотт не может не думать о том, как Стайлз любил Дерека. Как он наверняка любит его до сих пор. Но правда ли, что любовь всегда одинакова? Ощущения от нее, например. Правда ли, что любить можно только одного? А даже если и так, не мог ли Стайлз, первый за сколько-то там сотен лет истинный альфа, перебороть этот стереотип? Почему бы и нет, заключает Скотт. И вжимает Стайлза в себя — такого показательно беззащитного и открытого. Безоружного. Голого в своих чувствах. Скотт краснеет. — И я тебя люблю. Никого так не любил, как тебя. Та ночь становится их первой — Скотт готов многое совершить, чтобы только Стайлз забыл, как строить-то на лице эту горькую ухмылку, а Стайлз отчаянно к нему жмется, притирается, будто пытается со Скоттом срастись. А с утра Скотт знакомит Стайлза с мамой. Мол, мам, знакомься, это мой парень, Стайлз. Здравствуйте, миссис МакКол! Извините за визит без предупреждения! В этот момент они голые лежат в кровати Скотта и Скотт почти уверен, что со Стайлза опять сползло почти все одеяло. Обычно он просто спит с ним рядом и по утрам прячется, стоит ему услышать звуки шагов Мелиссы МакКол, но сегодня, очевидно, день больших перемен. И Скотт знает, что сказала Стайлзу мама, несмотря на его попытки это смущенно скрыть. Мамино любимое — о том, что если Стайлз даст заподозрить себя в чем-то, она умеет пользоваться кучей медицинских штук — острых и очень опасных. В тот день Стайлз впервые рассказал ему о части своей жизни, когда Скотт и не заикался. — Мой отец так же когда-то поговорил с Дереком, — сказал он, заводя машину; на губах его поселилась немного грустная, но все больше шальная, лукавая улыбка, — так тот меня чуть не бросил, перепугавшись. Родители такие интересные. Тогда он еще не сказал, что его отец умер в ходе одного из дел, связанных с оборотнями. Не сказал, что маму не помнит почти: та умерла до того, как Стайлз научился врать с обворожительной улыбкой на губах. Скотт продолжает прижиматься к нему ближе и даже знакомится с Дереком: его не пугает, что Дерек — оборотень уровня его парня. Он же Стайлза не боится. Стайлз смеется. Стайлз улыбается. Стайлз становится центром всеобщего внимания, и вместе с ним теперь зачастую — типичный, тривиальный, даже банальный лузер Скотт, астматик и вообще не оборотень. Просто привлекший внимание такого парня к себе. Просто, возможно, везучий? Стайлз яркий, думает Скотт. А потом мысленно перечеркивает этот пункт в своем мысленном представлении Стайлза. Потому что Стайлз не просто яркий. Он заставляет себя сиять. Контролирует это, словно чертов бог отношения к собственной персоне. Стайлз светлый, поправляется Скотт. Искренний и в сущности не умеющий и не желающий врать, возможно. Это очень сложно. Но Скотт попробует разобраться.