Этого я и боюсь.

Игрок сидит напротив. Его сигарета опускается в пепельницу, взгляд полон осуждения. Что там, каждый острый кончик шипов на его куртке опасно поблёскивает в приглушенном свете помещения: «Ты за что такой тупой, Волков?» – Ты проверялся у психиатра? – Оставь это. Олег выдыхает устало. Медленно моргает, борясь с желанием закрыть глаза полностью. Отдохнуть. От всего этого сумасбродства, от всей этой ахинеи, что творилась вокруг и в которую Волк так норовил ввязаться снова. Конечно, он проверялся у психиатра. Каждому, кто положенное время отсидел в той сраной клетке, кто друзей своих собирал по каменному полу в рюмки, в кого выстрелили пятёрку раз, – в программу восстановления включают всё самое интересное. Там даже запеканка была. – Ты знаешь, как его прозвали в итальянской тюрьме? – Они попали довольно точно. Русский дьявол. На каждой букве этого прозвища у Олега свежие шрамы болели больше. Игрок достаёт новую сигарету из пачки, вопросительно глядя на Волкова. Последний отрицательно качает головой: не хочет травиться дымом, когда и так дышать нечем; когда давление ошейника на горле мерещится каждый раз, когда Олег норовит расслабиться. Волк Игроку об этом не говорит, а иначе опять услышит вполне логичный вопрос: «То есть сигарет у тебя хватает ума избегать, а Разумовского – нет?» – Если ты плохо помнишь, что случилось после прошлого спасения Гражданина, то люди ещё ничего не забыли. Удивишься, но некоторым жизнь всё же дороже. – Но не всем. Для некоторых деньги по-прежнему значат больше. Аж челюсти сводит. Олег наклоняется через стол, придвигается ближе, его пальцы цепляются за столешницу. Белеют. Ещё немного, кажется, и дерево треснет. Впрочем, вряд ли кто-нибудь из них удивился бы, но Игрок молчит. Подушечками пальцев медленно барабанит по стакану, смотрит в глаза товарищу, ловит в них отпечатки болезненной злобы, хотя лицо Волка скорее полно решимости, – и молчит. Нет смысла спрашивать, что же у Олега припрятано для самого себя, раз это «что-то» тоже значит для него больше жизни. Уважай Игрок его меньше, он бы таки спросил. Затем они бы набили друг другу морды и, может, Волков, проигравшим валяющийся на полу, там бы отыскал и остатки своих мозгов. – Ты теперь всегда будешь хрипеть? – Так говорят врачи. Не переводи тему. Олег невозмутим. Уж точно не больше, чем был. Игрок не первый и не последний, кто спросит его о голосе. Волков же слышит себя каждый день. И слышит, и смотрит на себя в зеркало после душа, и чувствует выжигающее клеймо, когда гнездо кошмаров приходит в движение в каждом из тревожных снов. Его тошнит от чёрно-белых фильмов, тремор ритмами скачет в пальцах при виде шахмат, он проходит собачников на улице, медленно выдыхая воздух. Вряд ли именно очередное упоминание голоса станет последней каплей, из-за которой он вдруг бросит свои затеи. – Твоя преданность Разумовскому не приведёт ни к чему хорошему. – Я не спорю, что это тупая идея. Преданность. Преданность, преданность, преданность. В жопу преданность. Хотя если в жопу, что тогда остаётся? Зачем тебе это, Олег? А, Олег, зачем? Покрасоваться своей выживаемостью? Поиграть в Хатико со счастливым концом? Показать Разумовскому, что ты тоже неплохо умеешь обустраивать клетки? Скажи, Олег. Скажи. Ладно. Пусть преданность не идёт в жопу. Пусть ничего из оставшегося туда не идёт. Волков откидывается обратно на спинку кресла, но взгляда с Игрока не сводит. Товарищ почти согласен, Олег это чувствует. В конце концов, вряд ли он приехал, не рассчитывая на нечто подобное. – Мне нужны люди только для того, чтобы вывезти его. Дальше я сам. – Этого я и боюсь.