Память

Гарри умела смеяться в лицо — жизнь, по старой присказке, научила. Рону, бывшему лучшему другу, Малфою, который воспринимал ее смех как вызов самому себе, даже Дамблдору, заставляя его хмуриться, а после Тому Реддлу, Темному Лорду, имя-которого-нельзя-было-называть. Гарри и не называла — вообще почти не говорила. Зато она громко смеялась, глядя искрящимися глазами в смурное бледное лицо. У Тома не было носа, но была безумная улыбка и такой же безумный смех. Когда-то Гарри научилась этому у него: в ее голове в общем водовороте плавали ошметки воспоминаний Тома Реддла, и он так много смеялся, так громко и властно, улыбаясь так ярко и уверенно, что Гарри и сама вскоре не смогла удержаться. Ее называли чокнутой, сошедшей с ума героиней. Она переплюнула в этом Луну, и вскоре уже две девочки шлепали по холодным голым камням величественного замка босиком. Гарри холода не чувствовала, она улыбалась. Ярко. Лучисто. От уха до уха, так, что хотелось ответить — или замереть пораженно, не смея пошевелиться. Светло, радостно, немного беспечно. Неправильно, пугающе. Страшно. Том Реддл, услышав звонкий смех, взглянув в смеющиеся изумрудные глаза, остановился: все слова вылетели из головы. Лорд смотрел, слушал и думал. Хогвартцы явно боялись героини. Смотрели с опаской и легким презрением на них обоих, а они друг на друга — с горящим интересом и ожиданием. Они давно друг друга знали. Осталось только познакомиться.