Так много и ни для кого

Воздух на улице свежий, но отдает пылью и запахом выхлопных газов. Небо далекое, небо высокое, но звезд все равно не видно. Чонгук таращится в загазованную темную высь и подходит к перилам, попутно доставая из кармана пачку сигарет. Зажигалка чиркает вхолостую, заставляя его злиться; он закуривает лишь спустя минуту и опирается локтями о перила. Смотрит на дома вокруг. Спальный район — ничего особенного. Дома, дома, узкие дороги. Дома, дома, крошечные забегаловки. Дома, дома, круглосуточные магазинчики. Все настолько привычное, что придраться не к чему. Чонгук затягивается и наблюдает за тем, как пепел с сигареты срывается вниз, крошкой падая на парапет возле его ног. Затягивается еще раз, отдаленно слыша чужие визги — и на кой черт он поселился недалеко от Итэвона? Сигарета заканчивается раньше, чем он успевает решить, что делать. Ему так много чего делать хочется сейчас: ломать, крушить, кричать. Ему хочется разгромить свою квартиру. Ему хочется распотрошить улицу. Ему хочется уничтожить себя. Так много желаний, и ни одно из них не претворить в жизнь. Чонгук устал. Он устал от себя, он устал от людей. Устал от того, что должен, устал от того, что его хотят сделать должным. Вторая сигарета чиркает короткой вспышкой уголька в темноте; он прислоняется поясницей к перилам и закрывает глаза. Думает, что проще не быть, чем быть. Сигарета — предательски затухает быстрее, чем он успевает затянуться пару раз. Так темно. Сеул сгорает в темноте скоропостижно, и даже огни улиц не помогают. Сеул задыхается, и Чонгук задыхается вместе с ним. В нем так много слов. В нем просто — так много. Но Чонгук курит третью и давится горечью, давится невысказанностью и молчит. Проверяет телефон в сотый раз и думает: наверное, так нужно. Люди приходят. Люди уходят. Кто-то — настолько крут, что поучает других и говорит, что цепляться не следует. Что ты для себя один. Что никто не стоит того, чтобы по нему убиваться, если это не твой человек. Чонгук стоит на крыше и разглядывает темный экран своего смартфона. День становится неделью, неделя становится месяцем, месяц становится вечностью, которая для Чонгука уже привычна настолько, что смешно. Он перевешивается через перила и заглядывает наверх. Так высоко и в никуда. Так много и ни для кого. Чонгук закрывает глаза и отклоняется назад. Порой хочется быть всем и для всех. Порой хочется быть никем и ни для кого. Однажды в тебе чувств много, однажды — не остается ни капли. Но ты все еще хочешь — быть. Для кого-то однажды, для себя — всегда. Чонгук щелчком пальца выкидывает третий окурок и склоняет голову. Так проораться хочется, господи. Не достучаться до кого-то, не быть услышанным — просто прокричаться. Он ведь знает, что сколько бы ни орал — его не услышит никто. Это нормально, это — классика. Поэтому ему просто нужно… что-нибудь. Чонгук жалеет, что не выпил бутылку пива перед тем, как перевеситься через эти ржавые перила. Жалеет, что вообще это делает, но тело само вперед дергается, не спрашивает разрешения. Он таращится вниз на улицу, видит чужую одинокую фигурку. А злость — нарастает. Нарастает, как взрыв магмы, что вулкан сдерживал столетиями. Ему — нужно. — Блять, — шипит он и пинает прутья внизу, — блять, — говорит громче и увереннее, — ненавижу! — кричит Чонгук. — Заебало все! В здании напротив в одном из окон загорается свет, а вдали начинает лаять собака. Одинокий прохожий внизу, как раз поравнявшийся с домом, начинает озираться по сторонам, пытаясь понять, откуда кричат, а затем задирает голову. Ну и чего ты пялишься, Чонгук думает, хули ты вылупился на меня. — Эй! — орет он, окончательно приковывая к себе внимание. — Тебя как зовут?! — даже не думает, что ему ответят, но незнакомец останавливается и кричит, сложив руки рупором: — Мин Юнги! — Пошел ты нахуй, Мин Юнги! — тычет в него пальцем Чонгук и собирается развернуться и уйти с крыши, но слышит лаконичное: — Эй! — Что?! — А тебя как зовут? — интересуется Мин Юнги. Очень громко интересуется — его слышит вся улица. Собственно, как и Чонгука, когда тот орет, наклонившись вниз: — Чон Чонгук! — Пошел ты нахуй, Чон Чонгук! — Пошли вы нахуй оба! — распахивается одно из окон в доме напротив. — Какого черта вы орете посреди ночи?! Чонгук мгновенно линяет с крыши, попутно хлопая за собой дверью. Кажется, даже чуть сигареты по пути не теряет от того, как шустро передвигается. Не то чтобы ему не плевать на возможный скандал с соседями — скорее не хочется в полную чашу дерьма внутри себя добавлять что-то новое. Хотел поорать и душу облегчить, а в итоге будто хуже сделал. Еще и на какого-то прохожего накричал, нахуй послав. Чудесно, Чонгук, просто чудесно, высший класс. Ложась спать почти под утро, он вспоминает, как Тэхен недавно спрашивал у него: «Да что не так?». А он — не знал, что ответить. Не знал и одновременно с этим хотел закричать и перебить всю посуду в доме. Потому что все не так. Вся его жизнь — это «не так», которое он в чужих глазах неумело пытается замаскировать подо что-то максимально совершенное и не требующее изменений. Никому не нужно возиться с ним, помогать, разбираться. Их с детства учили, что свое дерьмо ты должен разгребать сам. У Чонгука — не получается. Зато получается делать вид, что все окей. Он просыпается далеко за полдень и получает нагоняй от начальника, потому что просрал дедлайн. На одном только внутреннем горении Чонгук доделывает работу за несколько часов и с чистой совестью хлопает дверью, чтобы дойти до ближайшего мини-маркета и скупить там весь алкоголь. На пути домой ему пишет Тэхен; Чонгук просматривает оповещения, читает сообщения, не заходя в сам мессенджер, и выключает телефон. Сил нет вообще ни на что. Тем более на какие-то там разговоры, которые не приносят ему никакой пользы — одни лишь расстройства. Чонгук жутко напивается, захламляет сигаретным дымом всю свою крошечную студию и отрубается прямо за компьютерным столом, по кругу слушая какую-то душераздирающую песню из одного из своих плейлистов. Просыпаться с похмелья всегда жутко и противно, но Чонгук хотя бы чувствует, что все еще жив, а не скончался пару лет назад, продолжая функционировать лишь физической оболочкой. В голове то и дело вспыхивает бесячее «да что не так?», вторя мигрени, что пульсирует в висках. Устав от душного воздуха квартиры, во второй половине дня он поднимается на крышу. Флегматично закуривает, разглядывая окна дома напротив. А на лице хоть и безразличие, но внутри — торнадо кружит из стороны в сторону, вырывая деревья с корнем. Ни одного не пропускает. Когда он пытается засунуть зажигалку в пачку сигарет, та выскальзывает из рук вместе с ней же; Чонгук буквально слышит, как пластик разлетается по асфальту с глухим хлопком. Он перевешивается через перила, пытаясь отыскать взглядом сигареты, матерясь себе под нос. Пачка находится на выступе совсем рядом, но через прутья до нее не дотянуться из-за прибитого к этому месту куска фанеры. Чонгук возводит взгляд к небу, спрашивая мироздание, за что ему это все. А затем, приподнявшись на руках, которыми упирался в перила, перекидывает через них одну ногу. У него, судя по всему, в днк не содержится ген, отвечающий за инстинкт самосохранения. — Эй, Чон Чонгук! — орут снизу, и он едва не теряет равновесие от неожиданности. Он встает обеими ногами по другую сторону ограждения и немного отклоняется назад, заглядывая вниз. Пятью этажами ниже стоит незнакомый парень; задрав голову, он таращится на Чонгука, прищурив глаза. Твою мать, думает он. Это же тот самый прохожий, которого он недавно ночью нахуй послал. — Ты что, прыгать собрался? — Не собрался! — кричит Чонгук; наклоняется, чтобы подобрать пачку сигарет. — Вот и молодец! — Я знаю! Забравшись обратно в безопасное место, Чонгук снова заглядывает вниз. Мин Юнги все еще там же. Глядит снизу вверх и вдруг выдает: — Спускайся вниз! — Зачем? — Спускайся! — повторяют в ответ. Чонгук чувствует что-то — нечто, помимо уже ставшей привычной злости. Любопытство. Он понятия не имеет, чего ему ждать. Возможно, Мин Юнги собрался прописать ему по лицу за недавнее самовольство. Возможно, прочитать нотацию. Как бы то ни было — Чонгук сбегает вниз по лестнице, потому что ему любопытно. И хочется хоть чем-нибудь перекрыть все то, что орет внутри. Ему дадут по лицу? Отлично, давайте. Нотации? Заебись, первый же в драку и полезет. Распахнув единственную подъездную дверь, Чонгук во всеоружии подходит к Юнги; останавливается напротив него, угрюмо спрятав руки в карманах толстовки. Приподнимает брови, мол, чего хотел? Юнги окидывает его взглядом и цокает языком. — Деньги есть? — Пардон? — Чонгук, если честно, готов заржать. — Типа ты отжать собрался? — Нет, — мрачно отрезает Юнги. — Так есть или нет? В заднем кармане джинсов находится лишь проездной, который Чонгук и показывает, зажав меж пальцев. — Покатит, — кивают ему, — пойдем. — Куда? — он не собирается двигаться с места. — Туда, куда мы друг друга уже успели послать позавчера. Чонгук настолько теряется, что все же идет следом за Юнги, не решаясь с ним поравняться. Впрочем, на него не оглядываются даже — идут в сторону ближайшей станции метро, со скучающим видом пролистывая что-то на экране телефона. Чонгуку все еще любопытно, но вместе с любопытством к нему в гости приходит и раздражение, когда спустя полчаса Мин Юнги так и не произносит ни слова. Бросает только пару раз какие-то взгляды пустые — проверяет, не сбежал ли еще Чонгук. Чонгук не сбегает, потому что инстинкта самосохранения у него и правда нет. Ему вообще плевать. Если его хотят завести куда-нибудь за город и грохнуть по-тихому и без свидетелей, то пускай. Нет, Чонгук помирать не собирается — а вот подраться до соплей очень даже не против. На это и надеется, следуя за Юнги угрюмой тенью от станции до станции, когда они пересаживаются на другую ветку. — Может, скажешь, куда мы едем? — не выдерживает Чонгук, когда они покидают метро. — Раз ты все еще идешь за мной, то пункт назначения тебе не так уж и важен, верно? — оглядывается Юнги. Он бубнит что-то в ответ и прячется сбоку автобусной остановки, чтобы прикурить. Так не вовремя вспоминает, что проебал зажигалку, и обреченно вздыхает, наступая ногой на один из валяющихся рядом окурков. Юнги шарится в своих карманах и достает из левого пачку сигарет. Протягивает Чонгуку зажигалку, а затем закуривает и сам. Они стоят молча друг напротив друга, и это бы было до жути неловко, не будь им обоим похуй. Через десять минут к остановке подъезжает автобус, увидев номер которого, Юнги мгновенно тянет его за собой, впервые за это время дотронувшись — и пускай лишь до рукава толстовки. Чонгуку — становится еще любопытнее, когда он в открытую разглядывает Юнги, сев напротив него в автобусе. Вроде бы ничего особенного: такой же, как и у самого Чонгука, заебавшийся от жизни вид. Темные волосы и куча проколов в ушах, в которые продеты кольца со звенящими цепочками. И даже одеты они оба во все черное, но если на Чонгуке — огромный худи, на Юнги — кожанка с кучей кнопок. Вроде так похожи со стороны, но на самом деле — ни черта. Они покидают автобус последними — на конечной остановке. Чонгук вертит головой, понимая, что его все же завезли на самую окраину. Может, действительно для того, чтобы убить и закопать в ближайшем лесу? Он скучающе проверяет телефон и снова смахивает вбок уведомления о сообщениях от Тэхена. Меньше всего на свете Чонгуку сейчас хочется говорить с кем-то. И тем более — пытаться объяснить, «да что не так». Лучше бы он никогда не раскрывал рта. Никому лучше этим не сделал. Хуже — возможно. — Потопали, — Юнги, достав из пачки сигарету, сует ее в рот и идет в сторону какого-то пролеска, на ходу прикуривая. Чонгук решает, что задавать вопросы снова — бессмысленно, и молча принимает из чужих рук зажигалку, которуя протягивают, не оборачиваясь. Они идут минут двадцать или около того; солнце успевает спрятаться на верхушками деревьев. Ноги, отвыкшие за последний месяц ходить много и далеко, начинают побаливать. Чонгук растерянно хлопает глазами, когда они с Юнги останавливаются перед каким-то ржавыми воротами, а тот — подходит к ним и начинает карабкаться вверх. Спрыгивает по ту сторону и взглядом спрашивает, мол, хули стоишь там, давай следом. Других вариантов не то чтобы не остается — Чонгук просто перестает про себя предполагать хоть что-то. И хватается руками за проволочное ограждение. В детстве мама говорила ему, что нельзя доверять незнакомцам. Тэхен пять лет назад говорил ему, что не стоит верить тем, кого знаешь пару дней. Вчера Чонгук говорил себе, что он больше верит первому встречному, чем себе самому. Потому что в нем не осталось уже ничего из того, что заслуживает веры. В нем так много, так много, что пиздец просто. Но все это — полный пиздеж. Это пиздеж в лицо самому мирозданию. Но что хуже: врать себе или всему миру? Что хуже? Короткая песчаная дорога приводит их к полуразрушенному зданию, которое когда-то давно было не то общежитием, не то какой-то больницей. На стенах — граффити, половина окон — выбита. Кругом кусты, которые торчат даже из-за приоткрытой двери, ведущей внутрь. Юнги наклоняется и приподнимает небольшой камень; подбрасывает его в руке пару раз, а затем, замахнувшись, швыряет его в одно из стекол, что уцелело. Чонгук вздрагивает от звука и таращится на Юнги, как на полоумного. Тот с невозмутимым видом поднимает второй камень. — Что ты пялишься на меня? — ровным голосом интересуется он. — Лучше иди и ушатай все это здание. Тебе же хочется, я вижу. Чонгуку не нужно повторять два раза. Он отрывает от какой-то дряхлой коряги огромную палку и идет в сторону входа; пинает дверь, пинает кусты, пинает стул, стоявший у порога. Подбирает с прогнившего паркета бутылку и швыряет ее в стену. Поднимает вторую и делает то же самое. Топчет мусор, дубася его палкой. Пробегается по всему первому этажу, круша все подряд, а затем бежит на второй. Вышибает одной только ногой два потрескавшихся стекла, а затем садится прямо на пол в самую пыль и прячет лицо в руках. Думает, что ему нужно передохнуть. Думает, что ему правда это нужно — ломать, крушить, уничтожать. Это ведь помочь должно. Должно — никак иначе. Чонгук так верит в это, что ему хватает всего двух минут на то, чтобы отдышаться. И вот они с Юнги стоят уже на третьем этаже и поджигают кучу старых газет, сразу же начиная тушить этот костер, потому дым валит так, словно они подпалили стог сена. Кажется, они выбивают все стекла в этом здании. Кажется, сносят все двери с петель. Возможно, даже рисуют граффити в виде хуя на одной из стен, используя баллончик, который Юнги достает из своего рюкзака. Судя по всему, и правда ушатывают все здание, используя весь запал, что был в арсенале. Чонгук без сил, но все равно не чувствует, что ему стало легче. Он сидит снаружи возле костра, который они делают уже не из газет, а из палок, что приволокли из леса рядом, и напряженно молчит, не имея внутри ресурсов даже попытаться понять, какого черта происходит: с миром, с ним самим. Солнце окончательно исчезает, оставляя после себя сумерки. На пару километров вокруг — ни души. Но несмотря на это уже не кажется, что тебя собрались убить и бросить в канаву. Юнги стоит рядом и то и дело носком кед пинает угольки костра, куря уже, кажется, третью подряд. А потом берет и достает из рюкзака бутылку соджу. Откручивает крышку и, сделав несколько глотков, протягивает Чонгуку. — Всегда с собой носишь? — спрашивает тот, принимая бутылку. — Нет, — Юнги кидает в костер еще одну ветку, — я домой из магазина шел. — А чего не дошел? На Чонгука выразительно смотрят, и он сконфуженно отворачивается, не зная, как эти взгляды вообще трактовать. — Не дошел, потому что ты заебал там со своей крыши орать. — Я всего лишь один раз, — оправдывается Чонгук. — Ага, конечно, — Юнги ухмыляется, — один плюс сто. Становится стыдно, потому что да — один плюс сто. Странно, что Чонгука пока не выселили из квартиры. И плевать, что он ее не снимает, а купил. Когда один из постояльцев периодически приходит на крышу и орет в ночь — это нихуя не нормально. — Ну как, полегчало? — интересуется Юнги. — Нет, — Чонгук отхлебывает из бутылки и протягивает ее обратно. — А мне полегчало, — бутылку облокачивают о корягу, — всегда сюда приезжал, когда мне хотелось побеситься. Думал, вдруг, и тебе это нужно. — Я тоже так думал. Когда не хочется решать проблему, ты поступаешь, как дурак — злишься, жалеешь себя, снова злишься. Выплескиваешь эту злость, но легче не становится. Ты просто стоишь посреди руин, а внутри — такая же разруха. Чонгук поднимает голову и смотрит на заброшенное здание. Такие не реставрируют. Такие — просто сносят. К своим чувствам он относится так же. — Раз не полегчало, то, может, не в злости дело, — выносит предположение Юнги, все же садясь напротив на корягу, от которой они отрывали ветки для костра. — Тебе-то какая разница? Почему ты вообще приволок меня сюда? Ты меня знать не знаешь, — Чонгук начинает раздражаться. — Скучно было, — жмет плечами Юнги, — да и всегда веселее крушить что-то с кем-то вместе. — Вместе, — повторяет Чонгук и коротко усмехается. Он уже не помнит, а как это — вместе. С кем угодно. Люди приходят. Люди уходят. Но никто из них не задерживается навсегда. Они — лишь бесконечные детали, используя которые, ты можешь продолжить путь. Но детали имеют свойство изнашиваться. И они перестают функционировать. Прямо как любые отношения, которые Чонгук пытался выстроить за свои недолгие двадцать четыре. Все они были обречены на крах. Все они в итоге — пыль. В Чонгуке все еще — много. Так много, безумно много, но все «это» никому не нужно. Даже ему самому. Вырезать бы все свои чувства и швырнуть, будто камень в стекло. Избавиться. Оно ведь не нужно никому. Оно хуже делает — расползается внутри лианами и пожирает все постройки, что он кропотливо возводил. Душит жизнь, пустившую корни. Душит жизнь. Что за жизнь такая, что выстоять не может? Что за чувства такие, от которых жить как раз и не хочется? В какой-то момент Юнги достает из кармана старый кнопочный телефон и, прочитав на нем сообщение, снимает крышку сзади, достает сим-карту и ломает ее пополам. А затем, под ошарашенным взглядом Чонгука, кидает телефон прямо в костер. Невозмутимо шерудит палкой так, чтобы горело поярче, а потом тянется рукой к бутылке соджу. — Ты совсем что ли? — А что? — Юнги приподнимает брови. — Тебе не все равно, что я делаю со своими телефонами? — Но почему? — выдыхает Чонгук. — А ты почему? — Я что почему? — Ненавидишь всех. — А ты? Они глядят друг на друга и синхронно отворачиваются; Чонгук чувствует, как внутри него что-то подрагивает. — Я заебался от того, что люди видят во мне всепрощающую мессию, — Юнги отхлебывает из бутылки, — знаешь, какую-то идеальную хуйню, которая закроет глаза совершенно на все. Чонгук — сам глаза закрывает и отворачивается, сжимая пальцы на предплечьях. — Я тоже заебался, — произносит он. — От того, что меня хотят видеть одним, но я оказываюсь совершенно другим. От того, что они сначала пиздят одно, а затем делают и думают другое. А еще от того, что мне сложно отпускать людей, даже если я их ненавижу. — Если сложно отпустить, значит, не ненавидишь, — Юнги улыбается. — Может быть, — расстроено тянет Чонгук и закуривает от чужой зажигалки, которую так и не вернул, — но это не мешает тебе продолжать ненавидеть себя самого. — За то, что думаешь, будто тебя ненавидят те, кто ушли? Чонгук молчит. Воспроизводит в своей голове последние пять лет. Всю жизнь. И думает, что да. Он себя правда ненавидит — за то, что стал объектом ненависти других. Ему, черт возьми, уже двадцать четыре, а он все еще не может отпустить и забыть то, что было много-много лет назад. Не может отпустить то, что произошло совсем недавно. Себя отпустить не может — держит на цепи и избивает. Словно это может как-то помочь смириться. — Если от тебя все уходят, разве не стоит задуматься? Мол, не в людях проблема, а в тебе самом? — Чонгук тушит сигарету о землю. — Разве все? — Юнги откровенно ржет. — Может уйти хоть весь мир, но кто-нибудь да останется. Даже если это ты сам для себя. Колет изнутри. Колет виной и чем-то откровенно болючим. Иглами впивается чувство, будто он свернул не туда и даже не захотел вернуться на развилку. Подумать еще раз. Принять решение не на эмоциях. Решение не по жизни — решение, которое только его самого определяет. Его чувства, его мечты и веру. Его желание быть кем-то и для кого-то. — И нахуя я тут с тобой сижу, — выдыхает Чонгук. — Сам тем же вопросом задаюсь, — Юнги допивает бутылку соджу и достает из рюкзака вторую. — Так не в злости же дело, да? В чем же? Он разглядывает свои растопыренные пальцы и самую малость задыхается. Как в море тонут корабли — так Чонгук тонет внутри себя, даже не пытаясь отыскать берег, потому что уверен, что его не существует. Потому что уверен, что вся его жизнь — это лишь мечты об этом несуществующем береге. Это лишь мираж, который был призраком для стольких людей, что пришли и ушли. — Я устал, — выдыхает Чонгук и склоняет голову. — Устал от чего? — От всего! — повышает он голос. — От того, что все воспринимают меня, как должное, даже не пытаясь вникнуть дальше, чем я показываю. От того, что я буквально умираю от невозможности пойти и перед кем-то вывалить свои внутренности. От того, что, едва узнав меня, никто не хочет со мной оставаться, а просто скрывается в закате! Я устал, блять! Я устал от того, что никто не хочет меня! Что все хотят только идеальный образ, что они выстроили внутри своей башки, решив, будто вот теперь они меня, сука, узнали! — Вау, — удивленно говорит Юнги, — вот это тебя понесло. — Вот уж извини, блять! — психует Чонгук. — Да не, — миролюбиво прерывает его истерику Юнги, — можешь визжать, сколько влезет. Я просто удивлен, что ты все это вывалил на меня. Ты приверженец теории, что открыть душу незнакомцу проще, чем близким? — Я приверженец теории «меня все заебало, и я буду орать сука направо и налево», — агрессивно уточняет Чонгук. — И ты так и не ответил, — Юнги смотрит внимательно. — Дело не в злости? Он мгновенно теряет весь запал; в кармане опять вибрирует телефон, но Чонгук не хочет проверять его сейчас. В злости ли дело? Что ему хотелось крушить все? Проблема в этой ненависти, что он скопил внутри себя? В ней же все дело? — Нет, — отвечает Чонгук и садится обратно, плюхаясь задницей обратно на землю; так взбесился до этого, что аж привстал. — Не в злости. — А в чем? — Да какая тебе разница? — Вообще никакой, — соглашается Юнги, — но в этом же и прикол. Можешь высираться тут сколько влезет, а мне все равно будет плевать. — Раз тебе плевать, — Чонгук глядит на него так, будто готов убить, — то иди нахуй. — Мы через это уже проходили. Поэтому — иди нахуй тоже. Они молчат пару минут, а затем Юнги поднимается с земли и разминает ноги; коротко смотрит в сторону Чонгука, а потом — в сторону леса, который уже темный настолько, что ни черта деревьев не рассмотреть. Чонгук предполагает, что обратно они пойдут пешком. — Знаешь, у меня пару лет назад умер близкий друг, — зачем-то начинает Юнги, а Чонгук на автомате быкует: — Если ты таким образом хочешь дать мне понять, что мои переживания ничтожны, то ты сам знаешь, куда я тебя отправлю. — Нет, я не об этом, — на него смотрят снисходительно, — я хочу сказать, что в то время я понял, что несмотря на то, что «ничто не вечно под небом», или как там молодежь нынче говорить любит, в моей жизни есть люди, которые меня и из канавы, и ебаного каньона вытащат. Не ставь крест на каждом, потому что якобы заметил какой-то паттерн. — Паттерн на то и паттерн, — Чонгук поднимает голову, встречаясь с чужим взглядом, — нет? — Погрешности присутствуют абсолютно везде. — Разве так можно сказать и об отношениях? — Это уже не мне тебе говорить, сам разберешься. Но до тех пор, пока для тебя совершенно все — это «чтд», то смысл искать какие-то там погрешности. Чонгук встает на ноги и отряхивает джинсы; они вместе тушат костер, а потом в потемках идут по лесной дороге в сторону остановки. Оба спотыкаются через раз, потому что слишком темно; пару раз даже ржут, когда по дороге пробегает белка, потревоженная шарканьем подошв их кроссовок. — Все еще не понимаю, на кой черт ты приволок совершенно незнакомого человека сюда, — Чонгук тормозит рядом с остановкой, смотрит на время на телефоне и понимает, что пиздец — не дождаться им автобуса сегодня. — Тоже не понимаю, если честно, — Юнги коротко смеется, — но я правда обосрался, когда увидел тебя, перекидывающего ногу через перила. — Я не собирался прыгать. У меня сигареты упали. — Прыгать не собирался, но сиганул все равно, — тянет Юнги, — а знаешь, куда? Нахуй. Чонгук едва штаны не теряет от охуевания и начинает носиться за ним вокруг остановки, намереваясь задушить его же курткой, но Юнги оказывается на удивление прытким и так ловко уворачивается от его выпадов, что все эти догонялки быстро становятся скучными. Они идут до метро пешком почти три часа. За это время Чонгук узнает, что Юнги старше него на четыре года и терпеть не может свою работу, на которой все же приходится работать, ибо «кот сам себя не прокормит». А еще Юнги не приемлет, когда кто-то младше него начинает с ним панмалить — но однако простил это Чонгуку с самого начала. Чонгук вот, если честно, не понимает, почему, но спросить не решается. И продолжает панмалить, чувствуя на языке привкус беззакония. Когда они в три часа ночи пешком доходят до ближайшей станции метро, то, конечно же, закрыто. Юнги, устало пожав плечами, топает в сторону ближайшей кофейни Tom`n`Toms, а уже внутри заказывает себе моккачино с корицей. Чонгук просит себе то же самое, а затем даже не чувствует угрызений совести за то, что кофе этот он не на свои деньги купил. — Дело правда не в злости, — говорит он, когда они садятся за один из столиков на втором этаже, который почти пустой, — дело в том, что во мне пиздецки много, а отдать это некому. — Что «это»? — не понимает Юнги. — «Это» — всякая хуйня, которую люди называют чувствами, — Чонгук глядит в окно сбоку; хотелось бы сказать, что на улице ни души, но нет — куча народу. Чертов Сеул и даже его окраины. — Мне всегда хотелось быть всем и для всех, но мне не давали шанса. — Кто-то не давал? Или ты не давал? — Юнги открывает крышку на стаканчике с кофе и отпивает из него. Наверное, я, сказать Чонгук хочет, но слова застревают в горле — так привычно. Он ведь правда привык к тому, что говорить разучился. Что разучился чувства свои словами выражать. Надеялся, что без слов догадаются. Но ведь слов правда нет, а экстрасенсы вряд ли существуют. Юнги вот точно не один из них, потому что нихуя его взгляды не понимает. Не понимает и то, почему Чонгук с места приподнимается, тянется вперед и целует его, со злостью дергая за себя, обхватив затылок рукой. Все это — как уже много раз пройденный путь. Как сто раз протоптанная дорожка. Как сомнения, которых в начале нет почти, а под конец — море и глубже. Все это — уже давно знакомое, но вместе с тем — ни разу не изведанное. По крайней мере, в это хочется верить. — Это че? — спрашивает Юнги, когда Чонгук садится обратно. — Не знаю, — он отпивает кофе, — а ты как думаешь? — Я думаю, что ты немножко охуел. — Я охуевший по жизни. — Я совершенно не планировал с тобой целоваться, когда звал на заброшку побить стекла. — Но, тем не менее, ты был не против сейчас. — Я сейчас не против всего, — Юнги тычет в него пальцем, — предложи ты мне полететь на луну, я бы просто спросил, где скафандр. — Дело в луне или чем-то другом? — Дело в злости! — Ну да. Они смеются. Времени — четыре утра. Они покупают еще по кофе и покидают кофейню, решив дойти пешком до другой станции метро, которая открывается в пять. Чонгук смакует капучино и вдруг начинает понимать, что да, дело правда не в злости. Дело в том, что в нем дохуя много, а никто не захотел это принять. Или ему так казалось. Он читает сообщения Тэхена и отвечает ему короткое: «Все в порядке. Давай увидимся завтра, окей?» Чувствует себя идиотом. «Не ставь крест на каждом». Чонгук — ставил. На других, на себе. Заранее и спустя пару минут. У него будто профессия такая — сомневаться. Но он думает, что ему можно, ведь он стольких потерял. Он себя успел проебать, пока гонялся за другими. «Кто остаться не хочет — не останется», — говорит Юнги в то время, пока они идут, а до Чонгука вдруг доходит. Что он пытался схватиться за тех, кто даже обернуться не захотел. Что ненавидел себя в то время, пока кто-то просто пытался строить свою жизнь отдельно. И что он — ни черта не та деталь, без которой чужое здание не сможет выстоять. Чонгук не хочет быть деталью. Особенно той, которую выбрасывают. Особенно той, что не играет роли. — Даже не думай сигать потом, — говорит Юнги, когда спустя два часа они все же выходят из метро в их районе. — Ни за что, — улыбается он. — Лучше я знаешь что? — Что? Чонгук чувствует себя конкретным дебилом, когда во второй раз за последние несколько часов целует Юнги — коротко, едва касаясь губами. Отклоняется назад, но даже не думает состроить виноватое лицо. Он устал чувствовать себя виноватым. — Номер мне свой напиши, — ворчит Юнги, протягивая свой телефон — судя по всему, второй. Первый сжег в костре. — Написать? — лукаво интересуется Чонгук. — Не страшно со мной потом встречаться? Я же псих, что незнакомцев целует. — Возможно, я — тот, кто незнакомцев ебет, так что попридержи свои шуточки, — Юнги смотрит на него, как на дурачка, — и просто ответь мне, как проспишься. — Что ответить? — Когда у тебя время есть, чтобы попить со мной кофе. — Пошел ты нахуй, Мин Юнги, — в шутку произносит Чонгук. — Пошел ты нахуй, Чон Чонгук, — невозмутимо отвечают ему. — И с тебя кофе. И жрачка в макдаке. — Может, ты лучше сразу ко мне зайдешь и мы эту жрачку закажем доставкой? — Чонгук улыбается. — Тоже можно. Тэхен отвечает ему лишь в десять утра и интересуется, на кой черт он настолько идиот. Просит: «Держи телефон заряженным», и предлагает приехать с кофе. Чонгук, приподняв голову с подушки, отвечает: «Вези три».