Студенчество – пора благословенная

Cатору Годжо носит совершенно неподходящие носки – на левую ногу синий, с яишенками, на правую ногу красный, с логотипом то ли Adidas, то ли Abibas, с тремя белыми полосками – но это не самое страшное. Надевает он их с монками. Скорее всего, отцовскими – потрепаны, носки тщательно замазаны жирным обувным кремом. Ещё Сатору Годжо бренчит карманами, в которых – шипучки, фантики от них же, жестяные крышечки от газировок, и, неожиданно, баночка зубного порошка. Тетрадки носит в авоське, вместе с апельсинами. Складывает из счастливых трамвайных билетиков журавлей и оставляет везде: на подоконниках, блеклых от пыли; на двухместной кровати Чосо и Махито (на самом деле кровать на одного, но — об этом потом); на детских площадках; в библиотеке. «На память от великого Годжо Сатору!» — смеётся, перекатываясь с пятки на носок — «А ты переключай уже музыку». Весенние деревья вскидывают отцветающие головы к хрустальному небу. Оно сорвётся на плечи прохожих погожим дождем, а до этого можно успеть спрятаться. Не хочется промокнуть. Гето Сугуру перехватывает — тяжелую! — папку с осточертевшими холстами и забракованными эскзизами, морщится, представляя, как здорово бы было иметь какого-нибудь помощника, который бы таскал все за тобой, да? Ныряет в подозрительный провал питерского двора, досадливо вздыхает и собирается вернуться, но — вывеска. «Кассеты. Недорого». И, как будто этого мало, кривым чёрным почерком прилеплено сбоку: «скидки!». Для студента — святое слово. Особенно для того, кому музыка — вознесение в этой грязи. Ну, образно. В магазинчике темно, как и полагается полуподвальным-полузаконным точкам с коробками старых, новых, таких нужных кассет. Полки и стеллажи расставлены по всем законам композиции, которую Яга вдалбливал в головы нерадивых, но таких талантливых студентов вот уже второй год. В общем, ему бы понравилось. Походить, посмотреть. Глянцевая бумага дешевых журнальчиков откликается шуршанием на аккуратные касания, приятно листать. Гето понимает, что держит «Отдохни» в руках, открытый на статье про… Захлопывает. Рядышком — смешок. Есть такие знакомцы в толпе, которых выделяет — определённо — наклон плеч, слишком уж красивые складки на одежде, осанка: положение тела в пространстве. Красивый человек ерошит волосы, неожиданно серебряные в свете желтоватой лампы. Несостыковка, такого эффекта не должно получится, это противоречит всем законам света и тени… Красивый. Ну да ладно. Как-то кстати вспоминается панковская рожа Махито и старое обязательство. Король и Шут в обмен на кастрюлю борща; «а ещё на вот эти клёвые огурцы-молодцы, ты нюхни, как втащит. Хрен!» — пожалуй, пора исполнять обещание. Коробка, разрисованная кривулями черепов, красных “ду ит ерсэлф» и прочими опознавательными знаками маячит сбоку, Гето поворачивается к ней и уже сам хихикает: тот красивый человек самозабвенно вылавливает пластинки. Та ещё картина. С таким усердием только картошку копать, честно. — Ой, я мешаю? — поправляет темные очки на лбу, — тебе что найти? Интересно, как услышал? Гето ходит аккуратно, ступает на носочки по старой привычке. — Да нет, я сам. — Ага, ерунда полная. Сугуру вздрагивает: привычка бормотать под нос, вроде такая незаметная, перестала быть таковой. — Вот Би-2 ничего так, — продолжает сосед. — Да. А что насчёт рок-н-ролла? — А сам как думаешь? — По тебе не скажешь. Болтают. Роются. Оплачивают вместе. Выходят друг за другом. Дождь. — Я, кстати, Годжо Сатору, — поворачивается у входа. Сугуру вскидывает бровь, но руку протягивает. Кажется, им придётся ещё немного поразвлекать друг друга. Ладонь холодная-холодная, держит крепко. — Гето Сугуру. Жестяная дробь дождинок. Меланхолия. — Вкусно пахнет, сыростью такой, — новый знакомый снимает очки, протирает, — не любишь дождь? Годжо пожимает плечами. Погода как погода. Так и говорит. — Сейчас бы в пустой квартире завалиться на старом матрасе, включить магнитофон и кушать дошик… — Спасибо за совет, — Годжо приподнимает уголки губ, — ты ведь свой вечер описал? — Ну, не совсем. Магнитофона нет. — Удивительно. «Не смейся» пропадает вместе с громом, с чистым природным звуком. Гето спиной прислоняется к обшарпанной двери, прикрывает глаза. Медитирует. — Угрюмый дождь скосил глаза… — Давай без Маяка, а? А то познакомлю с Махито, посоревнуетесь с ним. Шорох. Голубизна глаз, ледяная до чертиков, хитрая улыбка, руки в карманах — Годжо. — Хоть сейчас знакомь. Наверное, так и заводят друзей, потому что Гето хлопает его по плечу и улыбается. «Только потом не пожалей обо всем». Ладно, не так сложно переплыть лужи и канавы окраины, как убедить вахтёра, что никакой тусы не будет, этот беловолосый не наркоман, вы гляньте на его костюм, он молодец, он только конспекты одолжить. Беловолосому остаётся только строить невинного агнца и поддакивать, ах, какие студенты сейчас пошли, таскают всякую шваль, ужас какой, но я нет, вы что, я приличный! Почти за шиворот его утаскивают. — Ого, а вас за это не ругали? Это — чья-то упорная попытка в пейзаж на стене прямо перед замершим Годжо. — У нас художественный вуз, разрешение смогли выбить. Никому не нужен особо четвёртый этаж, так что… Правда, это уже перекрыли, до этого тут был белый дракон с голубым глазком (Махито постарался, поэтому было больше похоже на собаку), сфинкс (Чосо как всегда на твёрдое «хорошо), много других «автопортретов». — А ты? — с таким любопытством. — Волк с шестью лапами. Смешно? — Волкопаук? Не такое бывает, хаха. Четыреста четвёртая встречает неожиданной тишиной. Никого нет, и ещё вопрос, можно ли назвать это удачей. Только кого открыто нараспашку, мол, слушайте дождь. — Садись, можешь на кровать, только вон не на того трёхногого монстра, она на честном слове держится, а вот на эту заправленную. Со стола ничего не есть, Махито придёт, скажет, что съедобно. На второй половине… полено? Это Чосо, не обращай внимания, опять что-то вырезает. Тебе какой чай? Годжо Сатору снимает очки, аккуратно цепляет за карман рубашки, растягивается на скрипучей кровати и начинает наблюдать. Смотрит с прищуром на спину Гето, пока тот хозяйничает у хромоногой плитки. Смотрит на стопки холстов у стены, на гипсовую голову с отбитым носом и бумажной короной, на пепельницы-консервные банки на подоконнике, полу (там их как минимум две), на выцветшие фотографии какой-то семьи на одной из стен. Милый обданный быт. — Ноги подвинь, — Гето протягивает щербатую белую кружку, садится рядом, — не пролей только. — Угу, приятно аппети- —Ты куда? В общем, Сатору немножко путается в покрывале, которое по-хозяйски накинул на плечи, немножко падает, немножко судорожно ищет что-то в сумке, в которой и искать-то нечего, выуживает плитку шоколадки. Победоносен. — Так же лучше, да? Гето кивает. Идиллия. Которую нарушает дверь нараспашку, залихватское «Мне тоже кусочек чего бы вы там не жрали» и вежливое «привет». Сугуру припечатывает вошедших. — Махито, главный панк этажа, мастер закруток и бурды из ничего — раз; Чосо, набор навыков пугающе обширен и крайне хаотичен — два. — Будем знакомы, Годжо Сатору, — подхватывает игру, — знаю Маяковского наизусть и пишу обидные стишки, эпиграммы то есть. Сугуру понимает, что дождь перестал истязать подоконник, а солнечные косые лучи слишком красиво очерчивают фигуру нового знакомого. Порисовать бы его как-нибудь. Но сначала… — Махито, тащи дошик