Зависимость

То, как стонет Деку, не забывал ни один из его любовников — вы можете мне поверить. Во время секса Деку раскрепощался: он переставал быть героем, переставал нести какую бы то ни было ответственность и с головой погружался в темную, глубокую, затягивающую, словно зыбучие пески, страсть. Деку так расслаблялся: находя себе на ночь любовника или двух, реже — любовницу. Деку — первый герой мира — так расслаблялся. Не вам его судить. Лучший друг Деку — Тодороки, и он знает. Знает о специфическом в некотором роде способе расслабления друга и, конечно, знает, как звучат его стоны. На прямой вопрос он с присущей ему невозмутимостью ответит: его стоны незабываемы. Почему? Потому что Деку, не сдерживаясь, вместе со стонами выдыхает все то, что людей обычно тяготит. Что заставляет души героев мрачнеть. Он выдыхает — и получает от этого невероятное удовольствие. Тодороки будет последним, кто Деку за это осудит: это его цена за широкую улыбку и уверенное «все будет хорошо», еще никогда не оборачивавшееся трагедией. Его цена за избранную им же политику всевмешательства: Деку не успокаивался, пока не находил всех потерпевших и не удостоверялся, что с физическим и духовным состоянием их и их близких все в порядке — мог подолгу не спать, есть в моменты бега туда-сюда. Тодороки прекрасно понимал: Деку — личность состоявшаяся, самостоятельный и сильный человек. Может быть, немного с комплексом мессии, но у него это всегда было. Как и у многих героев до него. Тодороки прекрасно понимал и просто по мере сил поддерживал. Дома с некоторых пор его ждал, а порой и заставлял дожидаться Киришима, так что и Деку поддерживал его — пониманием, что все так. Что Тодороки двигается вперед. А Изуку Деку, герой Деку, остается там же, где и был, без сил шагнуть еще хоть раз. Сейчас он не мог. Тодороки понимал. Он был благодарен, что Деку на его пронзительные, сквозные взгляды не отвечал. Не говорил глазами напрямую: «Мне нужно больше твоей поддержки, идиот». Деку тоже был героем. Героем сильнее и героем зацикленнее на благе для окружающих еще больше, чем Тодороки. Конечно же, он не говорил. Бакуго слепил Деку — с самого детства. Слишком справедливый, наполненный верой и какой-то совершенно непонятной, странной, внутренней силой до краешков, а теперь еще и обычной силой причуды и невероятной, пусть и искусственной, улыбкой. «Все будет хорошо!» — говорил он, и все было хорошо: об этом на каждом углу говорили. Все было хорошо — для всех, кроме самого Изуку. Деку стонет. Вдыхает слишком глубоко на неожиданно длительной паузе и выдыхает длинно, с надрывом, так, что порой Бакуго чувствует, что способен кончить от одного этого звука. Крики Деку — услада для ушей. Его пальцы, больно смыкающиеся на волосах — то, что помогает чувствовать его, слышать дольше, чем на самом деле. Бакуго думает: он давно и безвозвратно пал в эту пучину. В любовь? влюбленность? страсть? Говорят, страсть яркая и скоротечная: возникает на периферии, слепяще-ярко-красной кометой пролетает перед самыми глазами и исчезает из поля зрения так, будто ее никогда и не было. Оставляя по себе только воспоминания о том, как это было. Состояние Бакуго под определение страсти не подходит: его одержимость Деку старая, как сам мир, как их дружба-соперничество, переросшая в нынешнюю глухую ревность. Деку не ревнует. Деку не рвется на вершину силы. Деку не стремится стать самым счастливым, самым правильным. Деку трахается ежедневно с одним или двумя, умело выбирает, раскрывается весь, до последнего шрама на бедрах, выгибается, облегчая доступ к ранее скрытым участкам, и он не ревнует. И он не правильный: он грешник. Грешник, спасающий десятки и сотни жизней каждый божий день. Любимчик судьбы, одуванчик, а не человек, кажется. Пока не оказываешься в его постели. Бакуго бы, может, тоже обманулся, если бы не знал его с ебучих пеленок. Если бы не знал их когда-то общий со Всемогущим секрет. Если бы не знал всего того, что знает о Деку. Если бы хоть немного меньше любил его. Деку на него не смотрит, когда они не одни. Он не смотрит на Тодороки, чтобы не просить помощи, не смотрит на их семпаев — чтобы они не узнали еще больше о том, как глубоко он уже пал. Он так думает — а Бакуго думает, что чушь все это. Что все эти люди в его постели — бесконечная лестница, только и связывающая его с реальностью, держащая на плаву. Длинная, непрочная, но хотя бы существующая. Бакуго скрипит зубами. Деку на него не смотрит — и он не может ничего сделать. Только иногда, когда позволяют, по-животному быстро и коротко вбиваться, слушая хриплые стоны сорванного от криков голоса. Ему хочется верить: после их секса Деку становится легче, чем после других. Что он помогает ему больше, чем бесчисленные его любовники и любовницы. Бакуго не знает, так это или нет, и не спрашивает. Деку продолжает спать со всеми подряд. Деку думает: когда это началось? Он отстраняет от губ дымящую сизым сигарету, выдыхает в ночную мглу ароматный дым — он, вообще-то, редко курит, и только вишневые; их ему приносит раз в месяц Тодороки. Они не говорят об этом, но, думает Деку, вспоминают. Тодороки — о Тойе, старшем брате, сжегшем в адском пламени множество живых и вряд ли меньше — мертвых. Деку — о Шигараки. Всегда о Шигараки. Особенно часто — с тех пор, как Томура умер в больнице для злодеев, в которой кто-то еще пытался лечить одновременно его тело и душу. Умер — и как будто унес какую-то часть Изуку с собой в могилу, которую Изуку даже как-то порывался вырыть сам, а потом вспомнил, что Шигараки хотел, чтобы его кремировали. Уселся и разрыдался. Деку знает, что у него проблемы. Беспорядочные половые связи, выкладка на работе до полусмерти, улыбка — слишком искусственная, чтобы в нее верили те, кто реально заботится о его здоровье. Три из десяти ночей, проводимые на члене Бакуго. Черт, да, у Деку проблемы. Но решать их? Сходить к психотерапевту? Пережить? Нет. Нет, Деку будет страдать дальше. Закапываться глубже, усугублять вместо того, чтобы попросить помощи. Чтобы ответить наконец на слишком внимательный взгляд Бакуго, прожигающий лопатки каждый раз, как тот его видит. Ответить на его отчаянно горячие, нервные, вечно пробные прикосновения… Ответить на звонок мамы, в конце-то концов. У Деку проблемы — и он ничего не делает. Вместо того, чтобы пить, он трахается, словно животное с вечным сезоном спаривания — которым, впрочем, и является. Забывает обо всем на ночь, чтобы с утра вновь по макушку окунуться в густо замешанную кашу ответственности, которую успел замесить. Вместо того, чтобы что-то решить, — делает так, чтобы судьбу Шигараки не повторил больше ни один ребенок. Деку трахается. Деку не пьет, иногда покуривает. Деку ест на ходу, пьет много воды и задница у него — на зависть всем шлюхам, хоть иногда смотрящим телевизор. Деку проблемами завтракает, обедает и ужинает — и просит еще. Деку ничего не решает и не пытается. Бакуго в один прекрасный момент сожрет свою же губу.