давай я буду рассказывать тебе сказки?

Алине виделось это отвратным. Чем-то, вызывающий рвотный рефлекс. Они разошлись с Женей месяцев шесть назад, казалось, не так много, но достаточно для него, каждый день говорившего, что не сможет её забыть даже если стукнется головой и потеряет память. Женя начал встречаться с новой девчонкой спустя неделю. Алина до сих пор по нему сохла. Сохла в буквальном смысле — приходя домой с учёбы ей едва хватало сил чтобы дотащиться до кровати и биться под одеялом в истерике. На еду, некогда любимый спортзал и восьмичасовой сон не хватало ничего: ни сил, ни желания. Алине до банального хотелось когда-нибудь закрыть глаза и просто не проснуться в 6:40 по будильнику. Хотелось сигануть с девятиэтажки и раствориться пеплом в полёте, не долетев до асфальта. Алина, честно, и сама не знала почему расставание с Женей повлияло на неё настолько сильно. Женя не был её первой любовью, парнем или отношениями; они были вместе всего месяцев восемь, а это было в полтора раза меньше чем её прошлый раз; он не был каким-то сверхромантичным или особенным. С Женей просто было комфортно. Рядом с ним, взбалмошная, энергичная Алина становилась более спокойной и мягкой, подстраивалась под его характер. Олешева любила. Сильно. И была уверена, что любима в ответ не меньше. Пока однажды Женя не завёл разговор, изначально пошедший через жопу. Его звонок выдернул её с очередной попойки проходившей без него — Женя не особо любил алкоголь и вместе они напивались только раза два — пьяная, шатающаяся на ногах Алина с трудом нашла место где можно было бы услышать голос из динамика телефона на максимальной громкости. — Лин, я люблю тебя, но я заебался терпеть твои выходки. — Ни нормального привет, ни пока, ни как дела. Женины слова прошли сквозь девять рюмок водки, запиваемых пивом, после которых Олешева лишь чудом божьим не блевала дальше чем видела. — Ты постоянно с кем-то, постоянно где-то. И я затрахался слушать твои истории как классно вы потусили с Юрком, Кирюхой и ещё дохеардом людей. Когда у нас начиналось, всё было круто. А сейчас всё поменялось. Ты. Идиотское «всё поменялось» вертелось в голове с его интонацией каждую ночь до утра. Алина даже и не помнила что ответила, просто согласилась на предложение расстаться, озвученное через минут пять, спустя миллиарды недовольств своей личностью. Она никогда не умела говорить что её не устраивает в людях. Но как бы и не хотелось, всё равно бы не смогла. Женя в её глазах был без изъянов. Нет, она понимала, что они безусловно есть, но она настолько растворилась в его плюсах, что не замечала остального. И после этого расставания всё пошло по пизде. И жизнь, и менталочка, и универ. Однажды она чуть не загремела в полицию, стояла на грани отчисления и подыхала каждый день внутри своей головы от мыслей и самоненависти. Она жила словно в тумане. Густом, плотном тумане непонимания и ненависти в перемешку с неправильной любовью, через который никак не могла не пробраться и существовала в нём потерянным ёжиком. И вот, спустя пять самых тяжёлых месяцев в её жизни, появилась Соня. Яркая, живая Соня. Со своими заёбами в голове, мечтами, комплексами, улыбками, серо-голубыми глазами и хрупкими плечами. Соню хотелось либо спасти, либо быть спасённой ею. Соня хотела жить. Она, рыжеволосая, смешная до ужаса, с татуировками, набитыми в разных городах России и курящая вишнёвый чапман вперемежку с красно-оранжевыми филипп морис — вот ирония — хотела жить. И тянула к этому Алину. Они съехались через две с половиной недели после знакомства. Немного, но обеим хватило, чтобы понять друг друга и съехаться. Алина с трудом, но с помощью Сони, начала выгребаться из того дерьма, в коем оказалась. Было сложно. Настойчивая и упрямая Сомусева впихивала в не менее упрямую Олешеву еду, заставляла ложиться до часа ночи, да и просто всячески подбивала на то или иное дело, а не привычную прокрастинацию. Алина благодаря ей полюбила омлеты по утрам, привыкла засыпать в одиннадцать под свет фонарика и баюкающий голос с соседней кровати. Соня читала и рассказывала ей сказки. Какие-то детские нелепые сказки, иногда переделанные ей самой или попросту выдуманные, возвращающие в пятилетие. Этот возраст пропах для Олешевой тёплым молоком, домиком в деревне и шансоном с радио. Тогда, маленькой Алине, казалось раем есть на обед дедушкины блины с самодельной сметаной и смеяться над танцующей под «Яблоки на снегу» бабушкой. Это было детство, настоящее, светлое и чуть-чуть магическое. И самое, что ни есть, лучшее. Поэтому Соня, рассказывающая сказки, была спасительным маяком, тепло светившим, запутавшейся в своём море-тумане, Алине. Соня была как воспоминания из детства — живая, светлая и яркая. Даже не верилось, что настоящая. Олешевой давно казалось, что такие люди-огоньки исчезли, сгинули, растворились в таких же серых волнах да бушующей рутине, что и она. Соня стала для неё искренним удивлением, читающим ей на ночь мелодичным голосом, растягивая гласные, от чего Алина засыпала за три-четыре сказки, каждая из которых была на минут шесть-пять (а раньше Олешева с трудом засыпала за три часа). Соня вставала в университет в пять сорок семь, потому что не любила ставить будильники на круглые числа; в шесть тридцать, когда вставала Алина, включала музыку и шла готовить завтрак. В её плейлисте было всё, от Егора Летова до Рижи. У них была договорённость — пока Соня готовит что-то, Алина делает чай. Соня кофе не пила, а вот Алина просто обожала, но ради Сомусевой утро каждого чётного дня соглашалась пить зелёный травяной чай. Как позже призналась Соня, травы для него она собирала сама. И Соня вся была соткана из таких особенных приятных удивлений. Она охотно выражала свои эмоции, в любую минуту была готова прийти на помощь и постоянно пахла травами из своего чая. Обычно, люди встречаемые Олешевой пахли либо духами, которые частенько чувствительный нос Алины улавливал ещё на расстоянии метров двух; либо обычным потом или «человеческим» запахом. Это невероятно раздражало Алину всю жизнь, и единственными запахами, которые ей не приходилось терпеть через силу были лишь бабушкин, отцовский, женин и теперь ещё сонин. Женя, хоть и пользовался каким-то дорогущим одеколоном, пах ещё как-то по-своему, окутывающе и приятно. Алина часто забирала у него куртки или футболки, пропитанные запахом и утыкалась в них, впитывая в себя запах любимого человека. Но Жене это не нравилось, один раз они даже поругались из-за того что девушка снова стащила его футболку. После этого Алина не взяла ни одной его вещи, даже когда тот сам предлагал. А Соня, один раз пришедшая домой и заставшая её в своей любимой красной рубашке в клетку, рассмеялась и сказала что у неё есть такая же зелёная. Потом обе две этих рубашки кочевали от одной девушки к другой, а позже их гардероб в принципе стал общим. Особенно после того как Соня, совершившая набег на магазины, пришла с новой толстовкой и торжественно сказала что купила им одежду. Эти постоянные сонины «им» и «мы», заставляли Алину верить, что она нужна. Сонина поддержка чувствовалась во всём, проявляемая и в словах и в действиях. Она заставляла чувствовать себя важной. Алине первое время было стыдно за своё депрессивное поведение и вид, но Соня не обращала на это внимания, всё так же тянула её жить. Сомусева была чуть ли не богиней для Алины. Пока однажды, придя домой чуть пораньше она не застала девушку в приступе ПА. Олешева здорово перепугалась, но после отошедшая Соня, но с трясущимися до сих пор руками, объяснила ей что такое панические атаки, с чем их едят и почему они могут быть. Этот случай сделал Соню немного приземленной и слепое обожание перекрыли реальные факты, но это не отдалило их, а наоборот сблизило. Да, у Сони были и свои проблемы. Да, она предпочитала о них молчать. Да, Соня была всего лишь несовершенным человеком. Но Соня вывозила это и, более того, помогала всем кто её просил. И наверное это стало полноценным толчком. Алина, привыкшая видеть Сомусеву всегда в маске идеальной девушки, лучшей подруги, почти отличницы, открыла глаза и поняла, что ей самой пора выкарабкиваться из своего моря-тумана. Потому что как бы не старалась Соня вытащить её и параллельно не погибнуть в водах своего сознания, в первую очередь осознать и принять всё надо было Алине. Решение всегда за утопающим. Стоя в сонином любимом книжном, больше смахивающим на гигантскую заброшенную библиотеку Хогвартса, Олешева решила, что заманалась тонуть. Она больше не позволит воде сомкнуться над своей головой. Ни над своей, ни над сомусевой. В тот вечер Алина прочла свою первую сказку Соне.

***

Соня и Алина [не]культурно напивались на своей кухне. Балкон был распахнут настежь, а с улицы шёл запах только-только прошедшей майской грозы и сирени. Можно было уловить приятную сырость в воздухе, пропитавшую весь город и дома. Свет отключили ещё в первые минуты грозы, и поэтому на столе рядом с бутылками красного вина горели ещё и две свечи, когда-то подаренные сониной мамой. Атмосфера пропахла романтикой и уютом. — Ты как? — спросила Соня, смотря в окно. — Устала немного. — Алина сидела на стуле, поджав под себя ноги и прикрыв глаза. — От всего, наверное. — Ну хочешь сказку тебе расскажу? — А можно? — Конечно можно. — улыбнулась Сомусева, подливая себе в кружку вино. У них не было бокалов, а пить из горла казалось чем-то скучным. Поэтому когда Соня предложила пить из их любимых кружек [у Алины это была с нарисованным носорогом, а у самой Сони с Когтевраном] Олешева согласилась. В конце концов, не то чтобы выбор был таким уж огромным, хотя у них были кружки каждого факультета Хогвартса, и Соня давно хотела закупить ещё что-то фэндомное. — Таки слушай. Раньше Ведьмы всякие любили не только принцесс в сон склонять, но и принцев. И так одного и усыпили. Как и полагалось уложили его в башню, заперли крепко и стали ждать пока придёт кто разбудит поцелуем. Но на следующие сутки случилось ещё одно несчастье — младшая дочь, сестра этого принца пропала. Искали её, искали, но не нашли. А через несколько дней вокруг замка разрослись кусты розы, словно по волшебству. Пройти через них нельзя было и расстилались они на десяток километров вокруг замка. — Как и во всех сказках про Спящую красавицу? — улыбнулась Алина. — Конечно, как и во всех сказках про Спящую красавицу. Это ведь у них того, общеволшебное! — Соня сделала заумное лицо, заставляя Алину улыбнуться ещё раз. — Шли дни, недели, месяца. Многие пытались пройти, но плотные кусты не пропускали никого. Их и резать пытались, и рубить, и даже кто-то вредителей подселял. Но и девушки и парни — все уходили ни с чем, либо же гибли, расцарапывая тело о шипы насмерть. Пока однажды не пришла девушка. Девушку звали Ёжик. — У неё волосы были короткие? — Не угадала, волосы у неё были до лопаток, зато характер колючий. И открылась она в жизни только одной душе. Подошла она к кустам и расплакалась. «Отпускай, любовь моя» говорит, «Освобожу я брата твоего, поцелую, спадут чары. Отпускай земли». Смотрит, а на лепестках капли появились, словно от росы. Блестят в солнечном свете, переливаются. Ёжик наклонилась и поцеловала одну из капель. Облизнула губы, а они солёные. Сразу она вспомнила, как сцеловывала с любимых щёк слёзы. Упала Ёжик на колени, расступились кусты, создавая узкую тропинку, где и одному человеку протиснуться сложно, осыпались все лепестки, словно прокладывая извилистую дорогу к замку. Встала она тогда, прошептала «вернусь, жди» И побежала, обдирая руки, ноги о шипы, отчего тропинка в миг становилась ещё краснее. Зашла она в замок, спасла Принца. И королевство облетела новость о спасённом наследнике, загремели салюты, закатили пиры и все стали счастливы, ведь теперь на смену старому королю пришёл новый. — И это что, конец? — возмутилась Олешева. — Нет, конечно. Ёжик вернулась потом ко входу. Но возлюбленная её так и осталась заточена в виде кустов розы. Написала она письмо, спасённому ею Принцу, попросила слуг передать и бросилась с самой высокой башни на эти кусты. Крови было море, казалось, что снова зацвели красные розы. Принц, узнавший что всё это время его охраняла сестра и прочитав письмо, приказал спалить кусты. Огонь, до этого не бравших их никак, за минуты спалил всё дотла. От Ёжика и её Принцессы осталась лишь один лепесток на память. — Грустно что-то, Сонь, концовка плохая. — Алина поджала под себя ноги, и разочаровано смотрела на подругу. — Ну, какая сказка. Всё равно, они ведь любят друг друга да и погибли, считай, вместе. А значит, и не видели жизнь одна без другой. — Соня пожала плечами и заметила как в глазах Алины накопились слёзы, да и в принципе девушка выглядела так словно вот-вот разрыдается. — Ты чего? — Я так хочу любить. — прошептала Алина, прижимая к щеке почти пустую кружку с вином и изо всех сил стараясь не заплакать. — Как Ёжик твоя. Хочу целовать кого-то под дождём. Хочу бегать по бордюру и держать человека за руку. Хочу танцевать босая в траве. Хочу хранить в коробке из-под рафаэлок клишированные фотографии с поцелуями из будки. Хочу засыпать, обнимая. Хочу дарить тепло. Хочу быть особенной для кого-то. Хочу улыбаться и ощущать как становится легче. Хочу чувствовать, хочу восхищаться, хочу отдавать себя. Хочу держаться за руки весь день, а ночь провести в обнимку. Хочу скучать через двадцать минут после расставания. Хочу видеть только светлое. Хочу утыкаться в одеяло, обнимая за талию смотреть сериалы. Я до ужаса хочу любить, Сонь. Так, чтобы умереть за человека. Сомусева ласково улыбнулась, протянула руку, большим пальцем вытирая слёзы, которые только-только побежали по чужим щекам. — Так люби, Алиныш. Люби так сильно, как только сможешь. — Олешева уткнулась носом в подставленную ладонь. — А если я не получится? — несмелый взгляд на другие уверенные светлые прекрасные глаза. — Получится. В светлых и прекрасных отразился ответ на все «хочу». Алина потянулась первая. Чужие губы приняли её ласковым сладким чайно-винным поцелуем. Вторая рука неуверенно скользнула к другой, Соня крепко переплела пальцы, словно давая обещание, что все «хочу» исполнятся и улыбнулась сквозь поцелуй. У них будет не как у Ёжика и Принцессы. У них будет лучше.