Истинная свобода

《Мы не можем вырвать из нашей жизни ни одной страницы, но можем бросить в огонь всю книгу.》

— Жорж Санд

***

      Старый дом, старый мир и старый быт. Над тёмной кровлей брызнула светом молния. Следом за ней раздались грузные шаги воздушных великанов. У Старого дома часто ходят великаны: они то играют в пятнашки, белые и счастливые, словно дети, то лежат себе спокойно, набегавшись: раздутые, и порозовевшие от усталости. Вера любила наблюдать за их веселыми и радостными игрищами. Часами она лежала в своей клетчатой лодочке, утопая в зеленых морях и с широкой улыбкой махала белой, тонкой ручкой своим друзьям, резвящимся в бодром танце. А потом приходила Сестра и превращала лодочку в плед. Добрые друзья-великаны превращались в обычные облака, а бескрайние, зелёные моря в противно колюшую траву. Но Вера не отчаивалась: каждый день приплывала она на своей посудинке к тихому, прохладному островку под массивной, корнистой горой, чтобы посмотреть на белых существ. — Как тебя завут? – однажды раздался серебристый баритон, взъерошивший огненные всполохи, что обрамляли фарфоровое, точеное личико, словно нимб.       Вера вся встрепенулась, вскочила в своей лодочке, чуть не упав за борт, да захлопала своими пушистыми рыжими ресницами. И мысль её первая была: 《Заговорили! Заговорили! Они живые! Облака живые!》 — Вера... – шепотом, словно на ушко, проговорила девочка и так звонко, точно горный ручеёк, прыгаюший от одного камня к другому, рассмеялась, – Вера Либер!*       Она кружилась в своей небольшой посудинке и смеялась, будто счастливее её в мире нет и что есть она сосредоточение солнца, тепла и легкости, той самой, с который мы часто говорим 《как же все-таки жить хорошо》. И жизнь у неё впереди, и горесть, и восторг, и печаль, и радость и всё, всё, всё. В такие моменты Сестра тихо стояла за деревьями, средь сочной листвы и улыбалась, ведь так таинственно и прекрасно наблюдать за цветением юной души. Обе они, и Сестра, и Вера, чувствовали где-то близкое, притаившееся за углом счастье. Будто вот-вот выскочит оно из своего укрытия и озарит их своим великолепием.       Снова яркий свет заглядывает в темное помещение. Снова разносится по округе раскат грома. Дождь с новой силой навалился на прикрытое одной шторой окно, желая достучаться до дистрофичной и высокой женщины. Она сидит, словно палку к спине привязали, и, тяжело вздымая грудь, щекочет бумагу гусиным пером. Рядом с ней, на столе, тусклая свеча старается всеми силами объяснить своей ночной подруге, что время её истекло, и что у Морфея недосдача живого, некогда резвого ума. Морщит женшина свой нос, потерая переносицу тонкими пальцами, и встает. Становится она напротив зеркала и встречается с собой глазами. Вера Либре-Солвит смотрит на себя и не узнает человека напротив. У него тонкое лицо и острые скулы, прозрачные, выцветшие, будто фотопленка, глаза и сухие, искусанные губы, сомкнутые в тонкую линию. Разве это она? У человека напротив усталый вид. Его блеклые, уродливо рыжие волосы убраны назад заколкой. Нет, Вера совершенно другая. Все помнят Веру! Она вся светится и личико у неё овальное, очаровательно пухлое и румяное; в её голубых, почти что гавань небесная, глазах гуляют искорки радости, а губки её пухлые и алые, как спелые ягоды на солнце; она низкая, вокруг же, словно Сатурново кольцо, зияет огненный ореол пушистых волн-локонов. Впереди её ждут и горесть, и восторг, и печаль, и радость. И жизнь. 《Ничего меня не ждёт.》– хмурит брови миссис Либре-Солвит* и отходит от зеркала.       Уже пятнадцать лет она состоит в браке с мистером Солвитом и имеет двоих чудных сыновей. Образцовая матерь и супруга, умеет устраивать приемы и заботиться об окружающих. Вера – пример для подражания. Но сыновья её не слушают. Заткнули они свои уши ватой и стараются всячески огорчить Веру. Но любит она их по-прежнему, и все огорчения любовью, как росписью, списывает со счёта своего 《Банка Терпения》.       Муж Веры не говорит о ней и с ней. Он смотрит на неё своими зелёными глазами с толикой восхищения. Но не того, от которого подгинаются коленки, а сердце начинает танцевать сальсу. Он восхищается её выдержкой. Сам Джереми не стал бы себя выносить. Он слушает её внимательно, каждое слово её он смакует у себя в голове, пока непослушные его руки покрывают тело жены синими цветами своей неполноценности, которая у Солвита и на лицо, и на лице.       Общество же не видит Веру. Оно говорит о ней без устали, о её таланте к жизни в семье. Оно смотрит на неё и радуется каждому шагу. Чтобы не сделала Вера Либре-Солвит, она всегда будет примером для юных, маленьких леди. Но разве это настоящая Вера?       Почему ту маленькую и добрую девочку никто не замечает? Почему её не могут услышать? Почему с ней никто не говорит? Сейчас ей вспоминается Мама и Сестра. Мама была любящей и заботливой. Почти такой же, как и сама Вера сейчас. А Сестра было доброй, хоть порой и строгой. Сестра вышла замуж раньше и уехала далеко на север вслед за мужем. А мама умерла. Бросила Веру и ушла по своим делам.       Тяжелый вдох говорит о том, что женщина, подымающаяся по темным, скрипучим ступеням, существует. Ведь действительно есть некая Вера Либре-Солвит, она действительно проживает в таком-то особняке с таким-то мужем и детьми. Она существует, но жива ли?       Чердак – тихий омут её старого быта в её старом доме в старом мире. Сказочная страна забытых, потерянных предметов. Здесь вечно кружат беленькие феи-пылинки, в лунном свете похожие на маленькие звездочки. Сама же Луна, особенно после плача друзей-великанов, всегда ярко светит, утешая мир и Верочку своим сиянием. Вся ночь ликует в этом белесом свете, когда всё перестает делиться на черное и белое, окрашивается в серое, снимая с себя маски. Она сидит здесь одна и вспоминает, вспоминает, вспоминает. Воспоминания затягивают её словно темный омут. Темнота. Много темноты. Она душит Либре, словно она захлебывается в черной жиже, в черной смоле. В смеси обид и чувства вины. Теперь она слизывает соль со своих губ, стараясь не дышать, потому что каждый вздох отдается глухой болью в душе, утаскивая вслед за рыданиями на самое дно отчаяния, вязкого и горького. Не видят зла, не слышат зла и не говорят о зле. Но что такого сделала маленькая девочка, чтобы стать этим самым злом?       Тихий стук в окно. Вера поднимает голову и смотрит на прозрачные стекла, за которыми среди ночи, что удивительно, начали играть в пятнашки черные великаны, мокушки которых Луной окрашивались в белый. Вот женщина встает и идет к оконной раме, открывает её и в комнату врывается свежий, весенний ветер. — Вера Либре! – выбило из её прически несколько прядей.       Соленый поток с новой силой хлынул из вновь голубеющих глаз, а на лице начала расцветать впервые за прошедшие годы истинная улыбка. — Да, – прошептала она, словно свежая листва, – Да, я Вера Либре! — Не хочешь поиграть в пятнашки?       Она улыбнулась еще шире. Да Верочка хотела. Всегда хотела поиграть с ними в пятнашки, а потом вся расскрасневшаяся лежать на голубой полянке и отдыхать.       Девочка снимает с себя, вдруг ставшие большими, туфли и взбирается на подоконник. Новый поток дыхания великанов развивает всякие сомнения, насчет того, что приглашение корыстно, и рыжая девчушка прыгает... и затем бежит! Бежит за великанами и смеётся, смеётся, смеётся. И жизнь у неё впереди, и горесть, и восторг, и печаль, и радость! А под утро, уставшая и запыхавшаяся лежит Вера Либре со своими друзьями, такая же огненно пушистая и фарфоровая, и засыпает, зная, что завтра будет новый день и она снова будет играть и танцевать с великанами.       Изуродовонное падением тело находят не сразу. Верочку заметили. С ней говорят и слушают ее в ответ. На неё смотрят. На настояшую Верочку, а не Веру Либре-Солвит. Теперь Верочка жива как никогда до селе живой не была. А белые громады вновь зовут её, и громкое 《Вера Либре!》в последний раз проносится по округе.