Жив

      Могила, отблескивающая зеленью, а в воздухе витает потревоженная Тень. Ту картину мы не обсуждали никогда, и, видимо, зря.       Железный Бык — безумие.       Потустроронний кошмар уходит, но холодная, замораживающая ночь крепка и сильна, и природа Скайхолда, казалось, скорбит. После того, как Инквизиция была распущена, в замке остались лишь особо дорогие друзья, но и они не были посвящены в своеобразную церемонию.       Дориан стоял на стене замка, а небольшой котелок находился в его руках. Бывший Инквизитор бессовестно простужался на морозе, но некромант не мешал тому заниматься самобичиванием, потому как сам досадливо вёл внутреннюю борьбу. Всего несколько лет назад так же стояли Железный Бык и молодой Вестник Андрасте, провожая в последний путь погибших членов команды наёмников. Как же это было давно. С тех пор утекло много воды: большая часть союзников разбежалась кто куда по свету, сад опустел, а трактир покрылся паутиной. Ещё месяц назад постепенно разваливающуюся Инквизицию поддерживали все, пусть даже будучи вдали от такого родного замка.       Не теперь.       Короткий приказ, и взъярённый кунари сметает молотом хрупкую броню мага, но в глазах лишь пустота. Это и есть Кун? Коул принёс освобождение, но искрящаяся боль осталась в выживших, и её дух не убрал. Горечь душила, душила, душила, и конца ей было не найти, пока надирающиеся спиртным маги не обнаружили в столе возле которого всегда располагался Бык записку. Короткая, слишком короткая, чертовски короткая: Кун. Мне жаль.       Мог ли он отказаться? Может быть. Только вот долг и закон был сильнее, и винить в этом было теперь некого — мир кунари и так стоял на одних лишь традициях да правилах, и разрушение оных привело бы к ещё большей трагедии. Отказался бы он, если жизнь повернулась бы как-то иначе? Нет. В голове гнила мысль, что нужно было позволить Быку стать тал-васготом, дать им всем выжить, всем им, наплевав на союз с Бен-Хазратом.       Да, это бы причинило ему боль, но он был бы жив, жив, жив. Он был жив, когда с задором рассказывал о своей шпионский деятельности, он был жив, когда знакомил Тревельяна со своей командой, он был жив, когда ненавязчиво спаивал парочку магов, заявившихся в трактир «чисто из интереса к необычайно крупному представителю рода кунари», он был прекрасен, когда осторожно втрахивал стонущего от смешанного чувства боли и наслаждения Инквизитора, чьи вибрирующие гортанные звуки в свою очередь сильно усиливали удовольствие Дориана, поглаживающего место на шее Тревельяна, где угадывался второй бугорок, не являющийся кадыком. Потом были то тихие, то громкие вечера, которые хотелось помнить до мельчайших подробностей, только вот беззаботные времена сменились долгими ночами за работой. И только взаимоотношения выводили из бесконечной череды проблем, свалившейся на Инквизицию. Те ощущения шероховатости рогов под руками, благодарность, приливы ярости битвы никогда не забудутся, по крайней мере, теми, кто сумел это увидеть и полюбить.       Лёгкий шорох, и Дориан поддерживает своей рукой котелок, помогая однорукому бывшему Инквизитору перевернуть посудину вверх дном. Сильный порыв уносит прах с собой, и Павус ставит ненужную вещь на край стены. — Вот и всё, — тихо говорит он и заключает Максвелла, подрагивающего то ли от холода, то ли от слёз, в объятия.       Прощай.