Серёжа

Его нахуй хочется затоптать солдатскими кирзачами. Хочется послать далеко с этим планом уебанским, хочется блять, до дрожи просто. А нельзя. Олег не может. Не может так просто взять и бросить Сережу, его Сережу на произвол судьбы. Они всегда вместе, рядом, слипшиеся. Они еще в первичном бульоне вместе варились, оттуда такая волчья преданность. Разумовский заливает что-то о новом будущем, о его всевластии и господстве, а у Олега уши вянут. Его пиздануть хочется, чтоб пришел в себя наконец. Ну какое господство, Сереж? Какая власть? Тебе бы крышу свою съезжающую попридержать для начала. Да и кошмары эти. После них на Серого не кричать охота, а к себе прижимать, ближе, сильнее, чувственнее. Чтоб почувствовал этот припизднутый себя хоть немного в безопасности. Только на мгновение — обещает себе Волков. Мгновение затягивается на примерно дохуя, и даже чуточку больше. У Разумовского по стенам его ахуительно дорогой испанской виллы развешаны рисунки, а пальцы черным углем измазаны. Художества пугают всех, даже опытных наемников многое повидавших, всех, кроме, конечно же, самого Сереженьки. Он ебанько. Самый натуральный. Только вот для Олега что с Сережей пиздец, что без. Все одно. И деть себя по прежнему некуда. В армию умотал, контракт на миллионы подписал? Сереже побоку это ваше не могу и не буду. Он может, значит и вы сможете. И сколько бы не корил себя Волков за то, что сорвался с операции, за то, что стал ебаным принцем на спизженом вертолете — это для Сережи — и преступником — это уже для правительства — для всех остальных, честно, вины он не испытывает. Никакой. И осознает Олежа весь ужас ситуации лишь тогда, когда Сереженька, его Сереженька, наставляет на него глок. Глаза в полутьме затаенно блестят чем-то нехорошим, а желтоватый блеск смешивается с когда-то чистым голубым. И это пугает пиздец просто. Слышится выстрел.