Часть 1
30 мая 2021 г., 09:35
Я сидел на стуле, сложив ногу на ногу, а руки были сложены в замке. Я поднял взгляд, и на меня смотрела пара глаз. Она сидела напротив меня, пожирала взглядом, но то и дело, что записывала что-то в свою записную книжку. Я знаю: уже после моего ухода это появится в медицинской карте.
— Вы использовали фразу из фильма, чтобы описать своё состояние только что. Зачем вы сделали это? — нет, в её голосе нет призрения, только интерес. Неужели ей всегда нравится копаться в головах людей? Она слишком быстро изменилась...
— Я болен, и болезнь поедает меня изнутри. Это этот мир болен куда больше, чем я. Он гниёт изнутри, — и снова поясняю я.
Кто-то дал мне пощечину. Я чувствовал это вполне реально. Кто-то ударил меня, хорошо замахнувшись. Но разлепив веки, я понимаю, что это было нереально. Это было в моей голове, и это сделал он.
Он рвется наружу, пытаясь найти уязвимое место, но уже поздно. Ему нужно просто задаться — я не оставлю это тело в покое. Слишком долго я сидел взаперти. Слишком долго.
Она делает заметки в своей записной книжке. Чёркала, переворачивала страницу, и опять писала то, что было скрыто от моих глаз.
— Вы не дадите посмотреть? — вот он я — занозчивый, нахальный убийца.
Она сглатывает слишком громко, чтобы любой дурак заметил её страх. Однако она не может перечить, не может отказать. Она сама поставила мне диагноз, сама знает последствия. Психиатр протягивает мне свою книгу, почти исписанную до конца. Она выглядит слишком старой, слишком изношенной, и даже слишком детской, но она до сих пор пишет в ней. Прошло столько времени... Мне кажется, если я открою самую первую страницу, увижу записи начала десятых годов. Конечно, так оно и будет, ведь я заполнял первые страницы, и я знаю, что увижу там.
Её руки трясутся, и бусинки пота скатываются по лицу, когда она двумя руками принимает свою вещь. Ей не хочется быть здесь, и я её понимаю. Никто и никогда не понимал её так хорошо, как делал это я.
— Ты боишься меня, Ян Ара? Боишься, что не встретишь больше того Пак Чонсона, что был тогда? Когда ты бросила меня! — я с громким стуком опускаю кулаки на стол, и она дёргается. Её глаза искали любое место, позади меня, лишь бы не смотреть мне в глаза. — В те дни, когда только ты знала меня настоящего. В те дни, когда ты заставила полюбить тебя, — на выдохе, говорю я. Мне бы стоило пустить слезу, для пущей убедительности, но как бы я не старался сделать этого — всё обрывалось в самом начале, когда вместо этого приходилось подавить смех.
— Т-ты не в себе, — страх окутывает её полностью, заставляет искать выход, однако выхода нет! — Я не знаю тебя больше, Пак Чонсон. Толком не знала тогда, и не знаю сейчас.
Что-то кольнуло в груди. Этот чёртов слабак всё ещё старается напомнить о себе. Но меня не интересует то, что она вздумала. Слишком хорошо я знаю каждый её шаг.
— Давай я расскажу тебе историю, — сложив руки в замок, говорю я. Это то, к чему всё клонилось изначально. — То, каким ты сделала меня, и то, на что я пошел...
××××
За два месяца и один день до встречи: Я прячусь за маской клоуна, оставаясь аниматором на детском мероприятии. Слышу стук собственного сердца эхом в ушах, моё дыхание далеко от нормы. В какой момент он взял нож? Когда он завладел моим телом? Ему хотелось крови. Мне хотелось крови. Голова, под чудным париком, чесалась настолько, что я подумывал о снятии скальпа с нее. Но этого не произошло. Я только и сделал, что жутко засмеялся с собственных мыслей. Когда маленькая девочка подошла ко мне, я и не понял, как ее миловидное личико исказилось в гримасе страха. Я наступаю на нее, а она испугана до смерти. Однако я не делаю, то чего на самом деле хочет Пак Чонсон, а лишь отрезаю кусок торта, что расположился на столе за девочкой, и предлагаю его ей. Нет, не здесь, и не сейчас. Нужно время и место, а обстоятельства заставляют меня играть клоуна. О нет, я не люблю, когда они не видят моего лица. Они должны были знать врага в лицо, даже под маской клоуна. Они должны были... В тот миг, когда смерти было не избежать, они обязаны были понимать, кто, по-настоящему их враг. И кто причинит им боль. Однако они не знали этого. Не знали кто я, если быть честным, корректнее бы выразиться мы, не знали какую боль я внесу в их маленький мир. Они не виноваты, они просто жертвы обстоятельств. Это она виновата, она виновата в том, что я делаю это, и это моя вина, что я не смог сдержать его. Позволил выпустить наружу того себя, что так долго был спрятан внутри. Он добился своего: добился крови. Я вонзаю нож в детскую спину, сгорая от предвкушения крови, её металлического вкуса на руках, и кровавого цвета. Всё это было настолько прекрасно, что я просто не мог сдержать улыбки. Не мог остановиться. Но в этом переулке не хватает всего одной детали — бумажного кораблика. Я делаю это для тебя, Ян Ара, чтобы ты вспомнила, как поступила со мной. Ты ушла в тот момент, когда меня закрыли в больнице. Сказала, что я не нужен тебе, если не смогу побороть свою болезнь. Сказала, что нашла себе другого. Мне было шестнадцать тогда, когда ты вручила мне свой последний бумажный кораблик, и пусть прошло столько времени, я всё ещё помню в малейших деталях. То, как ты сказала : «Чонсон, ты мне больше не нужен. Наше детство закончилось, и я не готова с головой окунуться в твою взрослую жизнь. Ты болен, болен не только физически, но и морально, а как ты думаешь, смогу ли я это выдержать? Смогу ли? — ты горько посмеивалась на это фразе. — Я нашла себе другого, того, кто понимает меня, и того, кто говорит мне держаться подальше от тебя. Ты помнишь это? — тогда ты протянула мне бумажный кораблик. — Помнишь, когада нам было по девять лет? Когда мы впервые собрали его вместе, и это стало символом нашей дружбы, помнишь, как когда-то ты сказал, что не забудешь меня? Я отдаю тебе этот кораблик, чтобы ты забыл меня, Пак Чонсон. Я хочу, чтобы ты больше никогда не подходил ко мне. Хочу, чтобы ты не появлялся в моей жизни. Прощай, Пак Чонсон.» Иногда я задаюсь вопросом зачем ты говорила мне всё это. Почему не ушла просто так, а наговорила то, что окончательно разделило моё подсознание. С того момента появился и он. Каждую ночь он твердил, что мне нужно убить. Что это может вернуть её. Я бы был полнейшим дураком, если бы поверил в это. Но спустя время, меня — изначальное я — вытеснели и оставили на второй план, когда та часть меня, что жила кровью и возмездием осталась в моём облике. У меня не было контроля над своим сознанием. Он полностью овладел им, а мне оставалось лишь наблюдать. Своё первое убийство он совершил не так давно. Это был мальчик, лет девяти, который подошёл ко мне, расспрашивая о том, как пройти на водные горки. Вечером тело его нашли под водной горкой, полностью в крови, и лицо его было всё в ножевых порезах. Они были настолько глубокими, что его было бы и не узнать. В тот миг он, то есть, я глотнул воздух свободы. На месте, я оставлял кораблик, схожий с тем бумажным, который она подарила мне тогда. И он, принимая красный облик, гонимый ветром плыл из стороны в сторону, рассекая красное море крови. Когда же меня так и не нашли, он, ведя разговор в моей голове утверждал, что нас не найдут и сейчас. Поэтому, стоя возле тела окровавленной девочки, я достаю бумажный кораблик из кармана штанов, и запускаю в её кровь. Её найдут очень скоро.××××
— Что вы думаете об этом, Ян Ара? — мой голос больше не выражает злобы. — Ты монстр, — отведя взгляд тихо проговаривает она. Я видел, как она искала что-то в своей сумке. Она вызовет полицию. Я не возражаю, если меня посадят на её глазах. Она будет чувствовать вину. — Вызывай, — только и говорю я, и она со всей силой нажимает на красную кнопку. Уже через пол часа, в двери вломились люди в форме и с оружием, а мы смотрели друг на друга: она пыталась понять меня, а я — запечатлеть в памяти этот прекрасный миг. Мы встретились случайно, но я знал к какому психиатру иду. Дальше всё было как в тумане, словно мой слух понизили на минимум, и все слова полиции были точно через толщу воды. На меня нацепили наручники, и наставив табельное оружие, вывели из здания. Просидев в одиночной камере больше чем неделю, я понял, что схожу с ума ещё больше. Теперь я и был согласен с его суждениями о кровопролитии. Больше не было доброй части меня. На суде, сидя словно собака в наморднике и наручниках, я ожидал выговор суда. — Заключённый #3267А, встаньте, пожалуйста, — произнес судья, и я без единого слова встал. — Вы признаёте, что убили свыше одиннадцати детей? Вы оставляли бумажный кораблик как вашу собственную метку? — хоть он и задавал вопрос, его голос звучал точно он констатирует факт. Я не могу говорить, поэтому киваю. Потом, когда детективы показывали улики, я слушал разговоры родителей пострадавших, и улыбался. Они прочувствовали горе, что было сравнимо с моим. Но я ждал вердикта судьи, и вскоре получил его. — Заключённый #3267А, поднимитесь. — снова говорит он. — Суд принял решение: — он уткнулся в свой листок и стал зачитывать, — за лишнее жизни больше одиннадцати человек, Пак Чонсон карается вышей мерой наказания — смертной казнью. Привести в исполнение в течении одного дня. — вот он — мой конец. Когда меня снова заперли в одиночной камере, я знал, что приговор исполнят сиюминутно. И уже через час, я сидел в кресле, с закованными руками и ногами, а Ян Ара стояла напротив, смотря на меня, как на монстра через стекло. — Ваше последнее слово, Пак Чонсон? — сказал доктор, стоящий по правую сторону от меня. Что я должен сказать? Должен ли я вообще что-то говорить? Но слова срываются с губ раньше, чем я успеваю подумать, а после на лице остаётся та улыбка, что была противна большинству. — В следующей жизни, подари мне этот кораблик снова, Ян Ара. Подари мне его, и я буду убивать вновь.
