Оранжевое, голубое

      Эту тему их учитель биологии, кажется, решил тактично опустить. Целых два параграфа, рассказывающие о соулмейтах, пропускались вот уже не первый урок. Разумовский, наслышав от одноклассников, живущих в семьях, много противоречивого, решился восполнить пробел самостоятельно. Поэтому и устроился в пустующей сейчас спальне детдома, пожертвовав обедом, на подоконнике, рассматривая, в общем-то бесполезные («бесцветные, эх») картинки. Иногда вслух зачитывал какие-то особо любопытные отрывки: — …порой так называемые родственные души могут быть знакомы с самого детства, видеть два цвета, но увидеть остальные краски — только после непосредственно вступления в отношения…       Серёжа глухо цыкнул. В конце-концов, не подходить же ему к лучшему другу с просьбой «а давай встречаться?». Тьфу, как глупо.       Разумовский в беспомощности оглянулся, закрыв книгу. Ничего оранжевого или голубого — единственные цвета, которые он различал — не было и в помине. Даже небо затянулось сизыми тучами: на то оно и питерское. Зато браслет у Олега оранжевый. Интересно, он об этом знает?.. — Какой твой любимый цвет? — выпалил Серёжа, как только наткнулся на Олега. Во дворе детдома. Неуклюже, случайно. Но крайне необходимо. — А твой? — хмыкнул Волков и усадил друга на качель. Скрипучую, как голос их учителя биологии. — Голубой, — нетерпеливо ответил Разумовский и добавил, столкнувшись взглядом с Олегом: — Голубой, как твои глаза.       Олег звонко цыкнул, нагинаясь чуть ближе, посмотрел в упор: — У тебя самого глаза голубые, Серый, — и, пока встрепенувшийся Разумовский не вскочил и не побежал смотреть цвет своих глаз, продолжил: — мой любимый цвет… так скажем, оранжевый. Как твои волосы, так что, скорее, рыжий…       Серёжа так всколыхнулся на сидении, что цепь, на которых и висит качель, выбилась из ладони Олега, а сам Разумовский чуть не упал лицом вперёд. Схватился правой рукой за протянутую ладонь Волкова для удержания равновесия, а второй оттянул свои и без того длинные волосы. Рыжие. И правда. Сколько раз они падали на лицо юному гению-программисту, когда тот сидел над книжками? Десятки и сотни раз. Пока Олег не стал заплетать их то в «выходные» косы, когда их никто не видел, то в аккуратные хвостики, пучки. Которые, однако, распадались минут через двадцать. Тогда Олег бережно и аккуратно собирал их заново. Прямо как сейчас… — Отдай, — ласково произнёс Волков, настойчиво выловив прядь рыжины из цепких, но сейчас обмякших пальцев Разумовского, собираясь того заплести. А Серёжа и сам весь раскис, повалившись спиной на тут же возникшего позади Олега. — Оле-ежа, — протянул Разум с какой-то блаженной улыбкой, растянувшей неожиданно красные щёки. — Люблю тебя. — Знаешь, твои красные щёки не совсем подходят к красной толстовке и рыжим волосам, — вовсе невпопад ляпнул Олег, держа друга где-то за рёбра. «Чтоб не навернулся». — Красные?       Серёжа запоздало подорвался и оглядел себя. И правда красная толстовка. И светло-зелёная трава, пробивающаяся из-под сероватой грязи. Чёрные, почти сливающиеся вещи Олега, его тёмно-коричневые волосы и брови, одна из которых выжидающе приподнята. — Ой.       Вместо объяснения Разумовский вынул из рюкзака (оказывается, синего), повешанного куда подальше от весенней грязи потрёпанный учебник биологии (не зелёный, как ожидалось, а жёлтый), упрямо впихнул книжку в руки Олега. На его ногтях Серёжа украдкой заметил облупившийся чёрно-фиолетовый лак (маникюрный подарок от какой-то маленькой девочки из детдома).       Волков перечитал отрывок, в который друг тыкнул дрожащим пальцем, несколько раз и молча поднял взгляд на Разумовского. Тот ковырял носом разваливающегося кроссовка землю, присев рядышком на перекладину качели. И вдруг ощутил макушкой тепло. Все остальное тело подрагивало от апрельских «заморозков» Петербурга, а макушка оказалась согрета тёплым дыханием Олега. Успокаивающе. — На, бери свою книженцию и больше не показывай её мне, — шутливо припечатал Волков. Подумав, добавил: — Я и без этого знаю.       Через пару минут он потянул Серёжу, совсем расслабившегося, с холодных перил. — Олеж, — проскулил Разумовский, — давай еще посидим, там эти…       Вместо ответа Волков притянул его к себе, обнимая. Убрал с глаз ту самую прядку и осторожно поцеловал куда-то в уголок губ. Чуть постояв, снова бережно потянул в сторону здания детдома, ибо «ты же совсем замёрз, Серёж».       Замёрз, а щёки пылали. Замёрз, а внутри горело и пылало похлеще, чем на тех рисунках. Которые вскоре отправились в стопку макулатуры. На переработку.