бракованный

      ёжик считал, что впадать в состояние меланхолии — по части бараша, но сейчас, сидя на крыльце своего небольшого домика и вглядываясь в закатный горизонт, он думает, что бессовестно отобрал эту честь у хорошего приятеля. морской ветер развевает и без того непослушные пряди, соль оседает на губах, перемешиваясь с дымом черничных сигарет, совунья не одобряет это «баловство». оранжевый диск медленно, но стремительно прячется от печального взгляда его зеленых глаз — даже солнцу его жаль. далёкий крик чаек отдается где-то на задворках сознания, ёжик обреченно поглядывает на сигарету в тонких пальцах и думает, как он до такого докатился? идиот. придурок. неудачник. все не как у людей.       он ненавидит себя, ему противно смотреть на себя в зеркало. всё в себе его раздражает: худощавое телосложение, лохматая копна, острые локти и колени, круглые очки на пол лица — и кто его просил все детство читать книги в темноте? задрот. типичный педик.       правда в том, что ёжик влюбился в лучшего друга, разрушив всё, что между ними было, всё, что они так долго и тщательно выстраивали. одно касание и пуф! дружба длиною во всю жизнь валяется обломками перед ним, заставляет чувствовать вину. и поделом.       — ёжик! вот ты где! — да, правда крош ещё не знает об этом, поэтому до сих пор с ним общается. поэтому до сих пор прибегает к его дому, осуждающе смотрит на сигарету в руках, усаживается рядом и так же вглядывается в никуда. наверное, он думает, что ёжик видит в этом всём некую философию, поэтому и он старается тоже «прочувствовать», но на самом деле ёжик тоже ничего не видит, не чувствует, не знает. ёжик глуп настолько, что хочется извиваться в истерическом смехе. создал себе оболочку: фальшивую, идеальную, всю такую позитивную — но непрочную, вот она и рвётся, трескается, выпускает наружу истину; но истина эта ужасна, в истине лишь пустота и ненависть к самому себе. узрите, вкушайте, огорчайтесь, а потом оттолкните и исчезните.       ёжик убежден, что он сломанный, бракованный, сбой в системе. мальчишка не может влюбиться в мальчишку. друг не может влюбиться в друга.       — тебе не холодно? — крош отвлекается от лицезрения разыгравшихся волн и с беспокойством поглядывает на тонкую кофту друга, — ветер какой-то поднялся, пойдем в дом лучше?       ёжика разрывает от этой заботы, хочется кричать и плакать, в душе борются свет и тьма. пальцы начинают заметно подрагивать, нет, не от холода, его он не ощущает, а от чувств: обреченность, ненависть, неприязнь, любовь.       — ёжик? — он вздрагивает, когда тёплая рука касается его пальцев, — да ты же ледяной! всё, вставай и выбрось уже эту гадость!       — ты иди — я скоро приду, — голос безжизненный, он заставляет кроша встрепенуться.       — нет! так дело не пойдет, — вскакивает на ноги и тянет за собой ёжика, у того ощущение, что до него коснулись оголенным проводом. как же ты жалок. избавься от них, от этих никому ненужных чувств, а не можешь — исчезни. не мучай его своей вечно кислой физиономией. он дружился с веселым, легким на подъем мальчишкой, а не с выжатой, как лимон, личностью.       — оставь меня, крош, — он смотрит в голубые глаза, в которых так отчётливо читается непонимание.       — что? ты же околеешь тут сидеть. пойдём, — хватает за тонкое запястье, но так аккуратно, будто сломать боится. ёжик устало прикрывает глаза, на щеках прокладываются прозрачные дорожки, крохотные бусины спадают с подбородка. как же он устал. он останавливается, отпирается из последних сил, тратит свой последний жизненный запас, — что случилось?       крош поворачивается, хочет узнать почему тот перестал идти, но замирает. смотрит в покрасневшие, ярко-зеленые от слез, глаза и теряет дар речи.       — хей, ты чего? — подходит ближе, хочет коснуться щеки, стереть печаль, которая уже под кожу въелась, но ёжик шарахается, отходит назад и часто мотает головой.       — оставь меня, крош, навсегда, — как же он жалок. плачет. плачут только педики. а потом добавляет, тихо, хрипло, истерично: — пожалуйста.       крош в ужасе смотрит на него: на трясущиеся руки, на искаженное от боли лицо, на мокрые глаза, на ссутуленные плечи.       — что происходит, ёжик? — друг старается подойти ближе, но тот не позволяет — выставляет вперед руки и трясет головой. как же ёжик боялся этого вопроса, он мог бы соврать, но он так устал. больше нет сил врать, сил нет больше ни на что. всё. лимит исчерпан.       — ты правда хочешь знать в чем дело?! — голос повышается, но на самой высокой ноте — ломается. с неба, все это время затянутое тучами, роняются первые капли дождя. попадают ему на стекла очков, еще больше искажая его и так искаженный мир.       — да, черт возьми! — взмахивает руками, почти кричит, но тут же осекается, продолжает спокойно: — да, ёжик, очень хочу.       — подумай трижды прежде, чем я тебе это скажу, — все тело кроша напрягается, руки ёжика трясутся еще сильнее. вот сейчас он все разрушит окончательно, лишит их последнего шанса.       — ты уже три месяца как мертвец, и всё время отмалчиваешься, — последняя попытка подойти ближе, и она не увенчалась успехом, — так что да, я уверен. расскажи мне, что с тобой происходит.       — правда в том, — сглатывает, старается убрать ставший поперек горла ком, что так чертовски сильно мешает говорить, — правда в том, крош, что я полнейший придурок.       дождь усиливается, мощные потоки ветра цепляются к широкой кофте, пробираясь под нее, обжигая холодом.       — правда в том, что я ненавижу себя, — глаза кроша наполняются слезами, он слабо мотает головой. ему физически больно смотреть на такого ёжика, — правда в том, что я умудрился влюбиться в тебя.       он всхлипывает, затравленно заглядывает в огромные голубые глаза, старается вычитать в них хотя бы одну эмоцию — не выходит.       — ты что…? — голос тихий, ровный, шокированный. ёжик опускает голову и отступает назад.       — не заставляй меня это повторять, — длинным рукавом утирает слезы, — прости меня, прошу, мне так жаль. я не хотел тебя любить. я все испортил, разрушил, я идиот, крош.       он пятится назад, разворачивается, в голове пульсацией отдается только: бежать, прочь, далеко.       но цепкая хватка вокруг запястья не позволяет, ёжик жмурится, повинуется сильному развороту и готовится получить в нос. заслужил.       чужие губы льнут к его собственным. глаза расширяются, он в ужасе смотрит на зажмурившегося кроша, что прямо сейчас не шевелится, ждёт. ему нужен зеленый свет, а ёжик даже пошевелиться не может. только тело пробирает крупная дрожь.       — прости, я…, — он не знает куда себя деть: стоит перед окаменевшим ёжиком, прячется от внимательных зеленых глазах, что каждый раз заставляют сердце биться в три раза быстрее, — прости, я не должен был.       разочарование отражается на его лице так отчетливо, что даже приводит ёжика в чувство. слова, только что сказанные, наконец доходят до сознания.       — нет…, — ёжик мотает головой и в один шаг сокращает между ними расстояние. льнёт к таким желанным, влажным от дождя, губам и сразу же чувствует как крепкие ладони обвивают его худую талию.       по телу проходится разряд, колит даже кончики пальцев. он приоткрывает рот, и крош тут же запускает туда свой язык. проходится по ряду верхних зубов, облизывает нижнюю губу, сплетает его с чужим. из ёжика вырывается приглушенный вздох, который еле слышно из-за громких капель дождя, но крош слышит, слышит и ему сносит крышу. он впутывает пальцы во влажную копну чужих волос, притягивает ближе, прикусывает нижнюю губу и тут же вылизывает, льнет к шее, собирает губами дождевые капли, целует ключицы, подбородок, плечи, скулы. ёжик хватается за его толстовку как за спасательный круг, ему дышать сложно, его чувства переполняют, за края выплывают.       — я люблю тебя, — шум от тяжелых дыханий сливается воедино, слова впитываются в ёжика и клеймом высекаются под сердцем, — ты весь продрог, пойдем в дом, пожалуйста.       ёжику жарко, но он согласно кивает, сплетает их пальцы и думает, что теперь будет согласен на всё. лишь бы рядом с ним.