Бабочка

Мрачный жнец устал. На сегодня он выполнил свою работу, но ещё задержался, не спеша покидать этот чудный мир смертных. В уединении заброшенного пруда, умывшись, он теперь любовался своим отражением. И было чем любоваться. Пышные багряные волосы опадали потоком тёплого шёлка. Томные миндалевидные глаза, в переливах золотистого с зеленью, оттенены стрелами длинных ресниц, трепещущих, или внезапно широко распахнувшихся. Они завлекали, соблазняли, очаровывали. Подведённые красным, точёные губы, внешне холодные, играли улыбкой, то надменной, то искушающей. По ним пробежал дерзкий кончик языка, и хищно блеснули остроугольные зубы. Ухоженные руки подчеркнули эту яркую красоту, изящно поправив выпавшую прядь. И гибкое тело с кокетством выгнулось, освободившись от плаща, такого же красного, как пламя его волос. Закатное солнце ещё припекало, окутывая всё вокруг сонной ленью. Над тёмной гладью пруда и среди камышей и рогоза зависали стрекозы, витали какие-то мошки, без всякого интереса к мрачному жнецу, ведь он не источал запахов горячей человеческой плоти. Вероятно, Грелль и далее бы упивался безмятежной вечерней негой. Только вдруг вылетевшая откуда-то запоздалая бабочка закружила у его головы, точно над привлекательным цветком, так близко, что задевала крылышками. Он отмахнулся. Но вместо того, чтобы улететь, бабочка опять неотвязно замелькала совсем рядом, и наконец присела чуть не на бровь, даже не на оправу очков. Снова вспугнутая, вспорхнула и опустилась, задержавшись цепкими лапками на красных нитях волос у самого лица, столь любовно уложенных. Это начало раздражать. Смахнув её в очередной раз, Грелль, не шевелясь, проследил за ней глазами и попробовал поймать. Все такие попытки и одной рукой, и двумя, и с прыжка, оказались тщетны, непостижимо для жнеца, что просто не мог промахнуться. Бабочка по-прежнему порхала около, назойливо норовя на него присесть. Будто дразнила, заводя и вовлекая в игру, от которой Грелль вовсе не был в восторге. Однако себе бы не простил упустить существо, что досаждало ему, и притом оставалось недосягаемым. И будь бы ещё какая-то надоедливая муха, но бабочка… Полыхнув пожаром волос, Грелль со всем азартом ринулся за ней по травянистым зарослям и кустам, сметая их яростной бензопилой. Наконец остановился. Точно в насмешку, бабочка устроилась на качающейся ветке, почти на уровне его пояса, раскинув свои пёстрые крылышки. И как нарочно, удобно именно для того, чтобы жнец разделил её надвое лёгким взмахом смертоносной косы. Мгновенный короткий удар отсёк ветку. А невредимая одинокая бабочка взвилась выше, вскоре пропала из виду. Вернувшись к пруду, исполненный негодования Грелль взялся заново увязывать свой полосатый шейный бант, что некрасиво обвис из-за погони по кущам, и не мешало поправить растрёпанную одежду, выбившуюся со всех сторон. Но едва он распустил ленту, как бабочка, та же или другая, возникшая незаметно, нырнула ему под ослабленный воротник. Промедлив секунду, Грелль спохватился расстёгиваться. Если бы он не так спешил, это выглядело бы куда изысканней. Обшаривая себя, он распахнул жилет, рубашку. Путаясь в складках ткани, зловредный мотылёк трепыхался и неизменно попадал на голую кожу, забираясь туда, где его трудно достать. Он явно испытывал терпение жнеца. А ещё предполагается, у насекомых нет разума. Грелль замер на месте, выжидая. Нахальная бабочка, то распахивая, то складывая крылья, ползла по телу, обводя клетку напряжённых мышц живота, медленно, чуть щекоча лапками, как ласковыми ноготками. Он прихлопнул её ладонью, но она, ускользнув меж пальцев, вспорхнула, мазнув пыльцой, как след от поцелуя. И опустилась прямо на розовеющий сосок, обхватив его, дразняще перебирая хитиновыми зацепками. Прикрыв глаза, Грелль тихо застонал. В следующий миг он накрыл её полой рубашки, однако, бабочка сорвалась по телу вбок и вниз, и забилась сзади под пояс штанов. Пробуя её подковырнуть, Грелль ещё сдвинул к самой интимной ложбинке вновь затрепетавшее крылатое тельце. Он отчаянно рванул застёжку брюк. Освобождённая из тесного плена, бабочка выползла наружу, распластав крылья как раз там, где призывный изгиб спины переходит в заманчивую складку меж ягодиц. И тут же за спиной раздался знакомый до сведённых скул, шершавый смех. — Прелестное украшение! — ещё давясь всхлипами сквозь сдерживаемый хохот. Грелль так и застыл, поджав зад, уже уловив краем глаза серебристый блик у ближней тени. Он-то полагал, что был один. — Чего ты ржёшь? Это ты её науськал?! — от возмущения Грелль даже забыл о своих приспущенных штанах при подобранной рубашке. — Боюсь, мои способности слишком преувеличены. Не двигайся, — потянувшись к нему, не коснувшись, Гробовщик ногтем поддел бабочку. Она спокойно сидела у него на пальце, и Грелль боролся с искушением полоснуть бензопилой по ней, или по пальцу, без разницы. Гробовщик отправил бабочку в небо. Вмиг яростно подтянув штаны, Грелль быстро заправил одежду, лишь изредка косо сверкая на него глазами. Ничуть не сомневался, вместо того, чтобы помочь леди, этот хитрый лис наблюдал здесь за ним с самого начала. Грелль развернулся, намереваясь со всем пылом высказать, что думал по сему поводу. Треклятая бабочка упала с небес ему на переносицу и разложила свои крылья во всю ширь. Теперь на Гробовщика взирали бело-коричнево-голубые пятна павлиноглазки с бурыми подтёками. — Убери её, совсем!! — это был адский вопль измученной души. — Всякое доброе дело должно быть вознаграждено, не так ли? — бледное лицо со шрамом очень близко, и мягкость прохладных губ стала почти ощутимой, вкрадчивый голос коснулся бархатом. — Может, один поцелуй исправит ситуацию… — Ну и чего ты медлишь?! Губы дотронулись до других, тонких, сухих, не в меру чувствительных, слегка обхватили одну из них, потом поймали другую, нежно, чуть погладив, и отпустили, отстранившись. Бабочка улетела. — И это — всё?.. — кажется, Грелль был разочарован. — Скромность — добродетель, а похоть — грех, — лицемерно мурлыкнул Гробовщик. Тоже святоша, понабрался у смертных. Грелль фыркнул, закусив собственную губу и оглядывая округу, не двинулся с места. А когда вновь перевёл взгляд на Гробовщика, у того на чёлке, скрывшей глаза, сидела пёстрая бабочка. Гробовщик улыбался, одними губами. — Так и будешь ходить, как с девичьим бантиком? — вызывающе поинтересовался Грелль. — Рано или поздно она улетит. — Лучше рано, — заявил Грелль со знанием дела. — Но если для этого действует единственный способ… — и он привлёк к себе Гробовщика, втягивая в новый поцелуй, теперь долгий и влажный. Губы ласкали губы, неотрывно, горячо; руки взаимно обвили тела, что льнули друг к другу всё теснее. И больше им не мешали никакие бабочки или мотыльки.