furia

      Дамиано был в бешенстве. Он уже не помнил, что конкретно настолько вывело его из себя, но сейчас он был невероятно зол. Он уже успел на кого-то накричать, что-то разбить и разнести свой номер, но легче от этого не стало. Ярость все еще растекалась по венам, как какая-то пылающая жидкость, обжигающая все тело, не дающая покоя. Итальянец чувствовал, что ему понадобится что-то покруче разбитой вазы, чтобы успокоить эту бурю, что-то куда масштабнее.       Ему хотелось что-то уничтожить, сломать, растоптать, но он никак не мог понять, что именно. — Ха, ты только посмотри на это, — смеялась Виктория, глядя куда-то в сторону, — тот чел с кудряшками точно на тебя запал.       — Че? Где? — завертелся Дамиано, пытаясь понять, о ком идет речь.       В противоположном углу зала он увидел представителя Швейцарии. Они уже пересекались пару раз, но еще ни разу не говорили друг с другом. Убедившись, что Де Анджелис говорит именно о нем, а не о каком-то другом челе с кудряшками, Давид снова повернулся к девушке.       — Да ну, херня какая-то, — он еще пару раз глянул в сторону Мухарремая, который теперь разговаривал с кем-то из своей команды, — с чего ты взяла?       — А ты не видел, как он на тебя смотрит? — рассмеялась басистка, поднося стакан к губам.       — И как? — Дамиано чувствовал, что как-то медленно соображает, но он действительно не мог понять, что такого разглядела Виктория, чего не заметил он.       — Как маленький влюбленный девственник, — расхохоталась Де Анджелис, заставив довольную ухмылку растянуться на лице Дамиано.       Он снова бросил взгляд в сторону швейцарца, теперь уже более оценивающий. До этого ему не было дела до этого парня, но теперь стало даже любопытно.       — А он, кстати, мой типаж, — удовлетворенно хмыкнул Давид, говоря это то ли Виктории, то ли самому себе, смотря, как кудрявый брюнет поднимается со своего места и направляется в неизвестном направлении.       В последующие дни он внимательно наблюдал за Джоном, периодически ловя на себе и его взгляды, и все больше убеждался в том, что Де Анджелис все-таки была права.       Эти воспоминания как-то сами собой пришли в голову. Дамиано остановился в коридоре, гипнотизируя узорчатый ковер.       Уничтожить, сломать, растоптать.       Теперь его ярость немного улеглась где-то в груди, превратившись из бешеной разрушительной силы во что-то спокойное, но от этого не менее опасное. Итальянец расплылся в довольном оскале.       Он завел руку за спину и вытащил из заднего кармана джинс маленькую карточку. Это был ключ от одного номера. Ключ, который днем ранее выпал из кармана швейцарца и который Дамиано поспешил поднять. Но не вернул, а зачем-то оставил себе. Теперь, оглаживая большим пальцем гладкую поверхность карточки, он думал о том, что все это было неслучайно. В самом деле, зачем ему нужна была эта дурацкая карточка? Почему было просто ее не отдать? Посмеялся бы потом с того, как заливаются румянцем щеки застенчивого швейцарца. Впрочем, сейчас это было уже не так важно.       Сунув карточку обратно в карман, Давид провел рукой по волосам и неторопливо направился в сторону лестницы.

***

      Глядя на умиротворенное лицо спящего парня, итальянец мысленно смеялся с его предсказуемости. Конечно, в ночь, когда все собрались на шумную вечеринку, разве можно было подумать, что этот маменькин сынок окажется где-то кроме своей кровати? Господи, это было так смешно.       Дамиано довольно долго стоял над кроватью. Он смотрел, как размеренно поднимается грудь, смотрел на спокойное лицо, на которое падала полоска лунного света. Смотрел на растрепанные темные кудри на светлой подушке. Смотрел, как подрагивают ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Джон спал как ребенок. От этой невинной картины злость где-то в животе Дамиано опять начала кипеть. Ты сам виноват в том, что влюбился в меня, прорычал где-то в черепной коробке внутренний голос, показавшийся жутким даже самому итальянцу.       Он положил руки на пряжку своего ремня и медленно, стараясь избегать противного лязганья, расстегнул и вытащил его из штанов. Потом он осторожно коснулся запястья спящего швейцарца, не отрывая глаз от его лица. Когда никакой реакции не последовало, Давид уже увереннее взял руку спящего, потом вторую и поднял их к изголовью кровати. Не без удивления итальянец отметил, что Мухарремай даже не шелохнулся в своем сне, не говоря уже о том, чтобы проснуться. Похоже, интенсивные репетиции и кучи интервью сделали свое дело, что, впрочем, было очень на руку Дамиано. Он обкрутил ремень вокруг изголовья кровати, а потом связал им же руки швейцарца, подвешивая их. Слишком свободно, недовольно подумал Давид и затянул ремень сильнее, чтобы на нежной коже наверняка остались следы.       Теперь сон Джона не был таким спокойным. Он слегка поморщился, что еще больше рассмешило и разозлило итальянца, поскольку теперь Мухарремай был еще больше похож на какого-то ребенка, а еще его слух уловил звук, похожий на что-то среднее между кряхтением и очень тихим стоном. Предчувствуя скорое пробуждение парня, Давид решил не терять времени и одним прыжком буквально взлетел на кровать, усаживаясь на бедра швейцарца, чтобы заранее его обездвижить.       В ту же секунду глаза Джона распахнулись и он с каким-то громким вдохом, будто ему приснился кошмар, инстинктивно попытался подскочить на кровати, но тут же упал обратно на подушку, удерживаемый весом итальянца и ремнем на запястьях. Нервным голосом он выдал какую-то фразу на французском, которую Дамиано все равно не понял, и стал бегать расфокусированным, немного сонным, но испуганным взглядом перед собой, пока его широко раскрытые глаза не встретились с прищуренными глазами Давида.       — Что… что происходит? — было видно, что он изо всех сил старается успокоить свое дыхание.       Дамиано показалось, что швейцарец немного успокоился. Его это даже распаляло.       Как мило, этот мальчик увидел свою любовь и расслабился, думает, ничего страшного не происходит, думает, я ничего плохого ему не сделаю. Ох, детка, скоро ты поймешь, как ужасно ошибся.       — Тшш, — насмешливо прошипел итальянец, наклоняясь к лицу Мухарремая, словно собираясь поцеловать, но в последний момент отклонился в сторону и уткнулся носом в точку, где плечо переходит в шею.       Швейцарец был забавным. Такой мягкий и теплый, так и хотелось потрепать его за щеку, помять бока. Еще больше он забавлял Давида своей детской наивностью. Он ведь даже не закричал, не попытался вырваться или как-то сбросить с себя итальянца. Он просто тихо лежал под ним, непонимающе бегая этими огромными глазами, но совершенно ничего не предпринимая. На что же ты надеешься?       — Неужели ты так уверен, что человек, которого ты любишь, не сможет сделать тебе больно? — вдруг спросил Дамиано, выпрямляя спину и в очередной раз впиваясь взглядом в лицо перед собой.       Джон залился румянцем. Во-первых, он был уверен, что никто, ни одна живая душа, тем более Дамиано Давид, не подозревает о его… чувствах? Заинтересованности? Он не знал, как это можно назвать, но это что-то точно существовало. Существовало и тщательно им скрывалось. Во-вторых, он совершенно не понимал, что происходит. Он не мог поверить своим глазам и ушам, не мог поверить в то, что это все-таки реальность, а не сон, не мог вообще осознать, что вот прямо здесь и сейчас сидит итальянец (его! итальянец, тот самый итальянец!), причем не просто сидит, а сидит на его, Джона, бедрах, выдыхает пары какого-то алкоголя и говорит какой-то странный бред. Нет, это точно сон.       Что вообще это значит? Зачем Дамиано сказал эту фразу про боль? И кстати о боли… Мухарремай впервые отлип от глаз итальянца, чтобы посмотреть на свои руки, связанные грубым ремнем. Запястья жгло, действительно сильно жгло, почти нестерпимо. Он понимал, что это какой-то прикол эпатажного Давида, ведь не мог же он просто так заявиться в номер к швейцарцу. Но руки очень гудели и почти не позволяли сконцентрироваться на чем-то другом.       — Эм, ты не мог бы меня развязать, — Джон глянул на итальянца и слегка заерзал под ним, пытаясь принять более удобное положение, — руки очень болят.       На это Давид лишь ухмыльнулся и, положив, ладонь на мягкую щеку швейцарца, наклонился к самым его губам, снова дразня поцелуем.       — Не волнуйся, это скоро перестанет тебя волновать, — Джону казалось, что в этот момент он заглянул не просто в глаза, а в душу итальянца, куда-то далеко-далеко, туда, где ютилась его ярость. Ему казалось, что он встретился с ней лицом к лицу, и теперь ему было как-то не по себе. Мухарремаю вдруг стало дико неуютно от всего этого: от того, что он был связан и того, как болели обездвиженные руки, от того, что посреди ночи в его номере его прижимал к кровати Дамиано, но, самое главное, от того, как Давид на него смотрел. Теперь он не казался тем безобидным его итальянцем; теперь он был кем-то, от кого веяло опасностью и неизвестностью, и это до жути пугало.       Перемены, произошедшие в голове швейцарца, отразились на его лице и не скрылись от цепкого взгляда Давида. Ну наконец-то понял. Он оскалился, заставляя Мухарремая поежиться от табуна мурашек, пробежавших по его спине от этой гримасы, и звонко рассмеялся, наблюдая подобную реакцию.       — Так, все, — Джон нервно задергал руками, которые тут же прошибла резкая боль, — хватит, мне это не нравится, — он пытался говорить уверенно, но голос его звучал слабо и напуганно; вновь сбившееся дыхание делу также не помогало.       Дамиано смотрел на трепыхания парня с улыбкой. Ему нравилось видеть швейцарца таким напуганным. Сейчас, когда он ерзал по кровати, он ужасно напоминал мушку, приколотую булавкой. От дерганий Джона одеяло сползло на живот, оголив грудь. Итальянец стал с интересом разглядывать открывшуюся часть тела.       — А я думал, ты совсем как ребенок, — посмеивался Давид, проводя рукой по поросли темных волосков на груди парня. Кончиками пальцев он чувствовал, как бешено бьется сердце швейцарца, но ему хотелось не только чувствовать, но и слышать.       Дамиано слегка выгнул спину, вытянул ноги назад и улегся на переставшего дергаться Мухарремая таким образом, чтобы можно было припасть ухом к груди швейцарца. Итальянец почти нежно оглаживал бока Джона, слушая учащенное сердцебиение и беспорядочное дыхание.       — Боишься? — вдруг спросил он, а когда не получил ответа заглянул в лицо швейцарцу. Тихое «нет» прозвучало не особо убедительно и вызвало новый приступ хохота у Дамиано.       Ему надоело играться. Он медленно стянул с себя полурасстегную рубашку и скинул ее куда-то на пол. Глядя в распахнутые глаза Джона, которого, казалось, парализовало, он медленно потянулся к пуговице джинс и ширинке и так же медленно их расстегнул. Когда швейцарец зажмурился и попытался отвернуться, Давид улегся на него всем телом, прижимаясь своей грудью к груди Мухарремая, притягивая его лицо к себе.       — Ну чего ты, — с издевкой проговорил Дамиано, — ты же этого хотел, — раньше, чем Джон смог что-либо возразить, он впился в его губы.       Вообще-то Джон действительно в каком-то смысле этого хотел. Он хотел быть как можно ближе к итальянцу, хотел какой-то близости вроде простых объятий или касаний, возможно, в самых своих смелых мыслях он хотел, чтобы Давид накрывал его тело своим, но он точно не хотел такого. Поцелуй был совсем не нежным или хотя бы приятным, он скорее напоминал укус. Дамиано так напирал на него, что Мухарремай почувствовал, как у него стала болеть шея. Дышать было тяжело то ли от веса итальянца, то ли от дикого сердцебиения, то ли от всего сразу. Джон хотел как-нибудь отвлечься, вспомнил, как он в последний раз целовался. Кажется, это было лет в 15 с какой-то девочкой из школы. Но то был даже не поцелуй, а скорее детский клевок.       От этих мыслей на душе стало как-то мерзко. Ему самому было смешно от своей наивности, но не так он представлял свой первый нормальный поцелуй. И вообще он все не так представлял. Конечно, он не был совсем невинным ребенком и в глубине души понимал, зачем пришел итальянец, но идеализированный образ последнего в кудрявой голове никак не хотел соотноситься с реальностью. Да ну, он просто хочет меня напугать. Он не станет делать ничего такого, чего я бы не хотел — пытался убедить себя Джон, но получалось не очень хорошо, особенно тогда, когда он почувствовал, что ловкие руки Дамиано стянули с него единственный предмет одежды вместе с частью одеяла.       Осознав, что теперь он лежит совершенно обнаженным перед итальянцем, Мухарремай зажмурился и почувствовал, как краснеет его лицо. А когда довольный Дамиано отстранился от него, Джон увидел, что итальянец стряхивает с себя наполовину спущенные штаны.       — Нет, стой, — запротестовал швейцарец, взяв себя в руки, — я не хочу этого!       От волнения и страха он говорил с сильным акцентом. Давид мог поклясться, что сейчас он был краснее помидора, но в полумраке, к сожалению, разглядеть это было невозможно. Тогда он наклонился вперед, но не для того, чтобы укусить поцеловать Джона еще раз, а чтобы включить небольшой светильник над кроватью. Свет хоть и был довольно тусклым, но все равно неприятно резанул по глазам, привыкшим к темноте.       — Я хотел убедиться, что ты покраснел, — в очередной раз рассмеялся Дамиано и легонько пошлепал попытавшегося отвернуться швейцарца по и без того пунцовой щеке.       — Хватит, — теперь это прозвучало не просто слабо, но и как-то плаксиво, будто Джон уже был готов расплакаться. Хотя, может оно так и было.       — Глупенький, я еще даже ничего не сделал, — ответил Давид, задумчиво проводя руками по груди и животу парня. Тот, в свою очередь, старался хоть немного успокоиться и не смотреть ни на Дамиано, ни на его руки, ни вниз, но все равно вздрогнул, когда ладонь итальянца, не задерживаясь на груди, перешла на живот, а потом поползла ниже.       — Нет, — относительно спокойный до этого Мухарремай стал извиваться, пытаясь не столько скинуть итальянца, сколько показать, что ему это действительно не нравится, — перестань!       Дамиано пару секунд посмотрел на дерганья швейцарца, на его уже изрядно стертые ремнем запястья, которые наверняка невыносимо болели от этих телодвижений, на его растрепанные кудри. Он знал, что сил у Джона почти не осталось, что вот-вот он сам обессиленно упадет на подушку, тяжело дыша, но он все равно решил прекратить все это, пригвоздив швейцарца за плечи. Движимый своим желанием причинить кому-то страдания, он специально сделал это сильнее, чем требовалось, чтобы просто обездвижить парня, и с долей нездорового удовлетворения услышал болезненный стон от скривившегося Джона.       Если раньше ему казалось, что у него болят руки, то теперь Мухарремай знал точно: вот сейчас они у него реально болели, болели так сильно, будто у него под кожей было битое стекло, которое вместе с кровью разносилось от кистей и запястий к локтям и плечам, чтобы оттуда собратья в два острых клинка и вонзиться в позвоночник. Он не помнил, когда еще в своей жизни он чувствовал себя настолько безысходно и уязвимо. Он впервые находился в такой ситуации и понятия не имел, что он должен делать. Что он должен сказать? Как он должен себя вести? Должен ли он сдерживать рвущуюся наружу истерику или наоборот?       — Ну ладно, — такое короткое «ладно» вкупе с исчезнувшим давлением на плечи вселило в швейцарца надежду на то, что весь это цирк подошел к концу, что сейчас Дамиано его развяжет, может, извинится и посмеется, и от его глаз снова будет исходить приятный свет, а не эта пугающая угроза и ненависть. Но в следующую секунду эта надежда разбилась в дребезги, когда итальянец потянулся к своим штанам на полу и достал из кармана маленький тюбик.       — Нет, — едва шевеля губами выдохнул Джон, неверяще глядя в глаза Давида, — нет, нет, нет!       — Да, да, да, — передразнил его Дамиано, выдавливая на руку мутный гель. Мухарремай опять стал дергаться, но на этот раз итальянец не собирался его останавливать. Растирая по пальцам смазку он почти безразлично смотрел на то, как швейцарец, сам того не осознавая, причиняет себе боль и оставляет себя без сил.       Глупый, глупый ребенок, думал про себя Давид, совершенно не смущаясь того, что Джон был вроде как старше.       Когда Джон мог лишь обессиленно мотать головой, тихо хныкать и бормотать «нет, нет, нет», Дамиано снова лег на него, как-то задумчиво смотря перед собой, откинул в сторону край сбившегося одеяла и, не говоря ни слова, раздвинул напряженные ноги.       — Нет, прошу тебя, не делай этого, — как в бреду шептал швейцарец, глядя в какую-то точку на потолке. Дамиано видел, как он закусывал свои губы, стараясь сдержать рыдания и как заблестели его глаза.       — Ты сам этого хотел, — ровным безэмоциональным голосом ответил итальянец и вторгся в тело швейцарца двумя пальцами.       Джон не смог сдержать не то стона, не то крика, вырвавшегося из горла вместе с первыми слезами из глаз. Было неприятно и довольно больно, а еще стыдно и до ужаса обидно от того, насколько Дамиано было плевать. Мухарремай ерзал под ним, бессознательно пытаясь избежать неприятных ощущений, краснел, задыхался, плакал, а он даже на него не смотрел.       Давид хотел сказать ему «расслабься», но какая-то сила внутри остановила его, напоминая, что нужно уничтожить, сломать, растоптать, а не нежничать, поэтому он стал грубо двигать рукой, слушая стоны и всхлипы швейцарца. Когда ему надоело, он вытащил пальцы, вновь взял в руки тюбик, выдавил его целиком в свою ладонь и растер смазку по своему члену.       Мухарремай смотрел на него покрасневшими глазами, его щеки горели лихорадочным румянцем и были влажными от слез. Дамиано с долей удовлетворения обнаружил, что той детской наивности и надежды во взгляде швейцарца уже не было. Теперь он не пытался ни в чем себя убедить, не пытался о чем-то подумать или отвлечься; теперь он просто ждал.       Ну просто агнец, рассмеялся про себя Давид, и такой же кудрявый.       Коленом он еще больше раздвинул ноги швейцарца, устроился между них и навалился на него всем телом. Для Джона это словно послужило каким-то сигналом: он опять задергался, но теперь эти трепыхания были более отчаянными и рьяными, он понимал, что это его последний шанс, а потому все свои силы направил на эту попытку, всю свою обиду и злость, совершенно не обращая внимания на буквально горящие огнем руки.       Когда сбивчивый шепот перешел в достаточно громкие восклики, Дамиано зажал ему рот рукой, зарылся носом куда-то в плечо, двинул бедрами и плавно вошел. Ему показалось, что крик швейцарца он слышал еще где-то в его легких. Джон бил руками в воздухе, будто пытаясь приподняться на них, вытянуть свое тело из-под итальянца и убраться подальше от источника боли. Конечно, ничего у него не получалось. Кажется, Давид не шевелился, но боли от этого меньше не становилось.       Он уже совершенно не сдерживал потока слез, ему уже было плевать на то, насколько красное сейчас его лицо, или насколько глупо или нелепо он может выглядеть; он кричал, кричал и кричал, потому что ему было так чертовски больно, как никогда до этого. Ему было ужасно холодно, он буквально чувствовал, как колотятся его зубы, и только боль, такая острая, вездесущая, разрывающая, жгла его тело огнем.       Дамиано убрал руку от рта швейцарца, хотя тот, казалось, даже не заметил этого. Его крики звучали совсем слабо и как-то неправильно, будто он сорвал голос (а может, так оно и было?), а стоны больше напоминали жалобное мяуканье. Когда Давид стал двигаться, Джон разлепил зажмуренные до этого глаза и уставился в никуда. Итальянцу показалось, что Джон забыл, как кричать, потому что теперь он лишь кривился и как рыба хлопал ртом, будто пытаясь что-то сказать, но не мог выдавить ни звука.       Итальянец в это время исступлённо целовал плечи и ключицы швейцарца, оглаживал бока и напряженный живот. Ему даже казалось, что он почти протрезвел.       Джон не понимал, что с ним творится, его ужасно трясло, легкие горели, тело болело, руки он уже и не чувствовал совсем, голова гудела. Кажется, он бормотал на какой-то смеси языков, но даже он сам не мог понять свою речь. Теперь его бросило в жар и от этого ему казалось, что он находится в каком-то аду. Вдруг где-то на краю сознания он услышал стук в дверь, который подействовал на него как отрезвляющее ведро холодной воды. За секунду в голове Мухарремая пролетела настолько нелепая мысль, что он мог бы рассмеяться: не дай бог кто-то сейчас зайдет и увидит это, но быстро на ее место пришла куда более адекватная идея.       Прежде, чем Джон успел набрать в легкие воздуха, чтобы что-то прокричать, Дамиано резко толкнул бедрами, потом еще раз и еще, буквально выбивая из тела швейцарца стоны, а потом закрыл ему рот ладонью и проговорил (достаточно громко для того, чтобы человек за дверью это услышал):       — Тише, милый, ты же не хочешь, чтобы тебя все услышали? — несмотря на всю приторность этой фразы, прозвучала она достаточно естественно, пусть и чересчур громко.       Джон не сразу понял, зачем это было сделано, но через секунду, когда он услышал отдаляющиеся шаги в коридоре (отдаляющиеся шаги его возможного спасителя!), он все осознал.       — Теперь кто-то будет знать, что Gjon's Tears не такой уж невинный малыш, — рассмеялся Давид, убирая руку и заменяя ее своими губами.       Итальянец был доволен. Он ощущал, как то мерзкое зудящее чувство ярости постепенно уходит. Он упивался тем, что смог уничтожить что-то, смог сломать и растоптать. Он освобождался от своей злости. Да, он сам виноват, он сам этого хотел, еще тогда, когда в первый раз посмотрел на меня. Глупый, ужасно глупый ребенок. Теперь он точно понял, как опасно влюбляться и кому-то верить. Особенно если этот кто-то — Дамиано Давид.       Дамиано разорвал поцелуй и продолжил чисто механически двигаться, находясь где-то далеко в своих мыслях.       — Тот чел с кудряшками точно на тебя запал.       — А ты не видел, как он на тебя смотрит?       — Смотрит на тебя, как влюбленный девственник.       — Неужели ты так уверен, что человек, которого ты любишь, не сможет сделать тебе больно?       — Я не хочу этого!       — Ты сам этого хотел.       — Ты сам виноват в том, что влюбился в меня.       Дамиано замедлился, а потом и вовсе остановился, пялясь куда-то в стену перед собой. Выглядел он одновременно задумчивым и слегка удивленным. Он опустил все тот же задумчиво-удивленный взгляд на швейцарца. Последний лежал с закрытыми глазами, его красивое лицо все еще было перекошено болезненной гримасой. Ресницы были мокрыми от слез, губы покраснели от грубого поцелуя и только сейчас Давид заметил, что его бьет дрожь.       — Посмотри на меня, — тихим и будто не своим голосом проговорил Дамиано, — Джон, — кажется, это был первый раз, когда итальянец обратился к нему по имени, — посмотри на меня.       Швейцарец с трудом разлепил веки и посмотрел куда-то в сторону Давида. В ушах неприятно звенело, перед глазами танцевали мушки, но он все равно старался как можно дольше их не закрывать, хотя сам не понимал, зачем ему это. Ему ужасно хотелось спать, казалось, его накрыло каким-то тяжелым одеялом, таким теплым и мягким, но всё-таки до невозможности тяжелым. Итальянец положил ему одну ладонь на щеку, а пальцами другой руки смахнул прилипшую ко лбу кудряшку.       — Ты ни в чем не виноват, — вдруг вздохнул Дамиано после долгой паузы, секунду посмотрел в заплаканные глаза каким-то извиняющимся взглядом, поглаживая горячую щеку, а потом исчез из поля зрения Мухарремая вместе со своим прикосновением.       Джон где-то в глубине души хотел спросить, что это значит, но воображаемое одеяло становилось все тяжелее, танцующих мушек в глазах становилось все больше и больше, пока они не превратились в одну сплошную черноту, погружая в себя и швейцарца, и эту комнату с ее тусклым светом, и весь этот день. Джон закрыл глаза.       Ему ужасно хотелось спать.