зима

иду по снегу, он хрустит — а может мои кости. я так замерзла на морозе, можно к тебе в гости?

      Игорь дёргает плечами, пытаясь сбросить мокрые снежинки, засовывает руки в карманы, сжимая одеревеневшие пальцы в кулаки, и втягивает голову, пряча подбородок в поднятом вороте куртки. Но собачий холод кусает щёки и ноги, противный снег оседает на веках, мешая нормально моргать, а под ботинками хлюпает, и он надеется, что вся эта каша не окажется внутри, пропитывая носки — тогда простуды точно не избежать, он и так последние дни ходит полутрупом, с тяжёлой головой, в которой периодически что-то позвякивает, с пробирающим кости ознобом и неуместным чиханием. А болеть нельзя никак, Прокопенко его с таким рвением на больничный отправляет, а Дима смотрит чутко и подсовывает терафлю, даже подарив фирменную кружку, игнорируя его короткое «порядок», что Игорь скорее свою кепку сожрёт, чем реально свалится с температурой, отлёживаясь и терпя кудахтанье.       Оглушительно чихнув, отчего в центре черепа что-то тоненько завизжало ультразвуком, он шмыгает носом и вытаскивает из кармана джинс смятую сотку, уныло прикидывая, что до зарплаты ещё недели две, а денег с гулькин нос. Хорошо хоть, что коммуналку он уже оплатил, а за едой можно таскаться к тёть Лене, которая охотно нальёт в термос наваристого борща или домашних вареников с картошкой наложит, только чтоб Фёдор Иванович не поймал, или точно больничный оформить заставит.       Снова почувствовав неприятный зуд в носу, Игорь морщится и усиленно трёт переносицу, давя языком на нёбо — он читал как-то от скуки в интернете, что так можно подавить чих. Но то ли он давит куда-то не туда, то ли в интернете пишут полную чушь, он содрогается и чуть не укорачивает язык на треть, чертыхаясь. Сотка сминается до жалкого комка, и он разворачивает её, пытаясь привести в более менее приличное состояние, но просто плюя через пару секунд тщетных действий, быстрым шагом двигаясь к яркой вывеске бистро. У окошка стоят двое, тихо переговариваясь и переминаясь с ноги на ногу, и у одного волосы отливают знакомой медью — сердце на мгновение сбивается с ритма, сокращаясь часто и поверхностно, едва уловимо, словно забыв, зачем вообще нужно, но затем успокаивается, возвращаясь к равнодушному перекачиванию крови по сосудам.       Не то — слишком тускло, слишком тёмно, слишком скучно.       Те волосы такие, что однажды взглянув, не забудешь никогда — и не встретишь больше нигде.       Игорь хмыкает, скользнув взглядом по соприкасающимся пальцам парней, и те шустро расцепляются, напрягаясь, отодвигаясь друг от друга и пытаясь делать вид, что ничего не было. Игорю плевать, у него висит дело о серийном убийце, вытаскивающим органы и вместо них впихивающим цветы, у каждой жертвы свой «сад», своя уникальная композиция, что-то рассказывающая об их жизни и отношении маньяка. У него опять виски губками зажаты, и кто-то усердно медленно поворачивает рукоятку, сплющивая голову, пока не вылезут мозги и не останется ничего.       Но парни шугано косятся, очевидно, не раз получив за свою открытость — хотя какая открытость, он утром видел парочку, бесстыдно вылизывающую друг другу рты прямо посреди улицы — и Игорь просто игнорирует их, заказывая большой чёрный кофе и обессилено прислоняясь к стене. Он прикрывает гудящие глаза, налитые расплавленной сталью, и под веками разгорается пожар чужих волос под чистым глубоким небом радужки. Небо плачет солёными бриллиантами, а огонь колыхается нервно, пытаясь спрятать синеву от посторонних взглядов, и вот уже нет чистоты — есть только обезумевший золотистый огонь и ничего кроме. Он жрёт всё, что рядом, поглощает, но ему мало, и Игоря опаляет, оставляя ожоги четвёртой степени, от которых уже не излечиться — это с ним навсегда, это не больно, просто ощущение, что на месте чего-то важного каменная глыба, тянет вниз и давит на плечи, пригибает к земле, не позволяя идти вперёд, забыть дёрганного мальчишку и сосредоточиться на расследованиях. И он уже не помнит, что именно сгорело, обуглившись до уголька — может, сердце, что теперь бесстрастно спокойно? — Ваш кофе, — любезно сообщает молоденькая девчонка, ярко улыбаясь и обнажая щербинку между зубами.       Её кудряшки подпрыгивают, когда она подаётся вперёд, передавая ему стакан, и Игорь сдержанно кивает, не находя в себе сил на ответное «спасибо». Но девушка, почти девочка, не обращает внимания, прося приходить ещё и желая приятного вечера, и говорит парням, что их заказ будет готов полностью через две-три минуты.       Игорю на секунду становится стыдно перед ней, но он задвигает это чувство с лёгкостью подальше, снимая крышку и выкидывая в мусорку точным броском. От стаканчика идёт пар, обжигающее тепло греет ладони, и Игорь глубоко вдыхает кофейный аромат, согревая лёгкие. Но между лёгкими всё так же холодно, на рёбрах застыли кристаллики льда, иней разрисовывает кости как мороз — окна, только вот ничего красивого не получается, и смотреть с восхищением никто не будет. Потому что никто не видит уродливого рисунка, похожего на оставленный остеосаркомой, и Игорь сам не хочет смотреть, но видит, будто вместо глаз по рентгену вставлено.       Он усмехается, отпивая горький кофе, обжигая язык и не придавая значения — одним ожогом меньше, одним больше, какая разница. Игорь обгорел процентов на шестьдесят, с таким не живут, с таким лежат в гипербарической камере, едва ли существуя, а он ходит и пытается казаться живым, пытается поймать преступников, пытается сочувствовать пострадавшим, но выходит только понимать убийц — они пытаются ощутить, пытаются найти что-то настоящее, пытаются растопить лёд внутри, раздуть искру, возникающую при убийстве, до полноценного костра, чтобы стать как все, чтобы испытывать эмоции и тонуть в них. Но получается только поймать мгновение, миг жизни, а затем всё, кокон возвращается, сковывая и отгораживая от других, возводя преграду, прозрачную, но непреодолимую.       Игорь знает — он видит злость Димы, когда девушка плачет, прося сделать что-нибудь с психованным бывшим, преследующим повсюду, видит волнение, когда очередной пенсионер трясущийся рукой пишет заявление о мошенниках, ограбивших квартиру втихую, пока предлагали чудо-средство ото всех болячек, видит осуждение, когда парочка пьяных в дрова мужиков с развороченными лицами и костяшками ругается матом и перекладывает вину за разгромленный ресторан или бар друг на друга, видит грусть, когда парнишка, только-только получивший паспорт, получает административку и ставится на учёт с сообщением в школу и пометочкой за украденные на спор в магазине чипсы и колу. Он видит предвкушение Юли, рассказывающей об очередном ролике, который станет «бомбой», видит её ярость, когда она, выпив прилично текилы, ругает зажравшихся чиновников и устаревшую систему, видит её интерес, когда она замечает краски для волос с необычных цветом и раздумывает, не сменить ли имидж, видит её лукавую игривость, когда мимо проходит симпатичный парень, и затем спокойное «я буду смотреть на расстоянии, с отношениями слишком много проблем», видит её сочувствие, когда она смотрит на него, налакавшись вишнёвого ликёра. Он видит всё, как и те психопаты, но едва ли ощущает и десятую часть.       Игорь думает, что ему можно оформить пособие по инвалидности и место на парковке. Он ведь как те, кто лишился конечностей, и теперь машинально берёт кружку несуществующей рукой и пытается понять, почему кружка всё ещё стоит на столе, и встаёт с постели, понимая, что встать не может — ног-то нет, и падает на пол, больно ударяясь и не чувствуя за злобой и досадой. У него примерно так же, только с душой — огарок силится чувствовать как положено, но, естественно, безуспешно, а разум с отстранённым недоумением подмечает, что что-то неправильно.       Он задумчиво останавливается, и, поддавшись мимолётному порыву, оборачивается — парни стоят в стороне от бистро, сжимая в руках по огромному пакету, и целуются. Не страстно и развратно, а нежно и трогательно, будто происходит что-то важное, и Игорь думает, что, может, у них сегодня годовщина. Может, они придут в небольшую квартирку с выцветшими обоями, переоденутся в домашнее, разложат гору фастфуда на стеклянном столике, откроют шампанское, заливисто хохоча, когда пробка вылетит в потолок и пена выльется из горлышка, капая на пол, и включат романтическую комедию или классику ужасов, сидя рядом, соприкасаясь коленями, обсуждая поступки героев и кормя с рук, обмениваясь поцелуями с привкусом жареного мяса и масла, счастливо сверкая глазами в полумраке комнаты, и после, глубокой ночью, они лягут в кровать, скрипящую при каждом движении, и займутся сексом, заново изучая тела друг друга и восторгаясь как в первый раз.       Игорь встряхивает головой, и мокрые хлопья сыпятся с кепки, а он опускает взгляд на черноту кофе, раздумывая, почему его обошла стороной вся романтика. Он никогда не целовался взволнованно, так, чтобы дышать трудно, никогда не строил грандиозных планов на десятилетия вперёд, никогда не присматривал квартиру для совместного проживания, даже зная, что заселиться не удастся, никогда не срывался в безбашенное путешествие в другой город вдвоём, никогда не заваливал смсками, будучи не в состоянии быть долго порознь, никогда не ощущал себя потерянным без кого-то, никогда его мир не фокусировался на одном человеке.       Хотя, по последним двум пунктам он врёт. Так было — до встречи с Разумовским. После знакомства с Сергеем, наполненного всем, и неловкостью, и виной, и симпатией, и около братской нежностью, и доверием, и уважением, и страхом за, и злостью, и ненавистью, и чем-то, у Игоря весь мир перевернулся с ног на голову и обратно никак не хочет. С Сергеем у Игоря нутро обнажилось, сбросило огрубевшую застаревшую кожу, являя сверхчувствительные внутренности, в надежде, что в этот раз покрываться рубцами не придётся — чтобы сгореть практически дотла, обуглиться до чёрного жёсткого комка, восстановлению который не подлежит.       Смешно, разве нет — Сергей казался таким хрупким, совсем как фарфоровые ангелочки у пожилой соседки, которая в детстве угощала коровкой и ирисками.       А оказался демоном, который сожжёт и не моргнёт.       Смешно же.       Игорь хрипло смеётся, стоя в одиночестве в свете закатного неба, и горечь растекается тяжёлой карамелью в груди. И хочется выплеснуть её, вскрыться и снова стать пустым, как минутами ранее — или месяцами? — только вот никому это не нужно, никто не поймёт. У Димы кошка болеет, и он дёрганный и взволнованный, и в то же время сестра свою ветеринарку готовит к открытию, и он радостный и возбуждённый волчком носится по отделению. У Юли новое расследование, она вся в деле, даже выпить в клуб не выбирается, даже на выходных, и он её вообще старается не трогать — себе дороже. У Прокопенко, обоих, своих забот полно, да и не поймут они, всё-таки старой закалки, и на психологов и психологические проблемы смотрят несколько косо, пусть и ничего не говорят. А больше никого и нет, вот и получается, что будет он терпеть эту горечь, носить её в себе, пока она не загниёт, не отравит всё, и он не сдохнет тихо в своей сталинке.       Игорь глубоко вдыхает, холод колет мозг и глотку, и он решает сделать что-то очень глупое — почему бы не вернуть всю эту горечь тому, кто её создал и залил внутрь? Почему бы не взглянуть прямо в цитриновое пламя, не вдохнуть полные альвеолы ядовитого дыма и не умереть окончательно, чтобы больше не было хождения по краю, не было остаточных сожалений об угольке вместо души, и сердце больше никогда не сбивалось с ритма, и память о том, как чувствовать, покрылась сажей?       Звучит как отличная идея, не так ли.       Или, может, посмотреть в бездонное небо, очищенное от языков пламени, окунуться в живительную синеву, и уголёк избавится от корочки, высвобождая новый росток души, маленький, крохотный, но всё же живой и способный вырасти. И, может, небо тоже найдёт для себя какие-то ответы, сбросит тяжесть, став свободнее. Может, он потеряется в небе, забыв о земле и проблемах, и всё перестанет быть важным, и дышать будет легче, и он снова сможет испытывать эмоции, как раньше, и мелочи вроде похода в продуктовый и приготовления еды перестанут восприниматься задачей, требующей титанических усилий.       Может.       Игорь залпом допивает остывший кофе и выкидывает стаканчик, шаря по карманам в поисках ещё одной сотки, которая точно должна лежать где-то. Идти к Сергею с пустыми руками почему-то кажется неприемлемым, в больнице наверняка отстойная еда, вся на один пресный вкус, да и он, судя по тем автоматам, любит такие вещи.       Так что Игорь выуживает из внутреннего кармана куртки купюру, возвращаясь к кудрявой девушке с улыбкой, и делает заказ, надеясь, что не прогадает.

***

      Игорь стоит у высоких решётчатых ворот, разглядывая непримечательное здание бежево-серого цвета, и сжимает в руке пакет, гадая, пустят ли его — сейчас уже восемь вечера, и он Разумовскому никто. Но мысль об этом пришла только когда в поле зрения появилась лечебница, и поворачивать, не попробовав, не хочется.       Так что он решительно звонит в звонок, и спустя пару секунд из динамиков раздаётся слегка шипящий помехами голос. — Имя и цель визита? — деловито спрашивает мужчина по ту сторону. — Майор Игорь Гром, я к Сергею Разумовскому.       Следует пауза, помехи исчезают — регистратор отключился, то ли решив просто проигнорировать посетителя, явившегося явно не в часы посещения, то ли отправившись узнавать ответ у лечащего врача. Наверное. Игорь первый раз в подобном месте, и не имеет ни малейшего понятия, как тут всё устроено и можно ли вообще навещать больных.       Интересно получится, если окажется, что нельзя, и к утру у Прокопенко на почте будет висеть сообщение, что его сотрудник двинулся умом сам и заявился к Чумному Доктору на ночь глядя.       Но, видимо, как и в тюрьме, встречи разрешены, потому что ворота медленно скрипуче раскрываются, и Игорь зависает, не решаясь войти. Почему-то по позвоночнику тоненькими пальчиками пробегается страх, неясный и нечёткий, и он не может сказать, чего конкретно боится — Разумовского, его психованного альтер-эго, того, что может стать с ними обоими после, или того, что психиатр заметит, что с самим Игорем что-то не так, и выйти обратно не получится, он застрянет в соседней палате, среди убийц, богов и дьяволов. Впрочем, мертвецу как раз самое место среди них.       Игорь встряхивает головой, сбрасывая сырые белые хлопья, и быстро идёт ко входу, отрезая пути отступления — трусом он не был и становиться не собирается, так что если его и не захотят выпускать, ненавязчиво предлагая пройти парочку тестов и принять таблетку, он сделает, что должен. Так что если он и потеряет тут часть себя — что терять, ничего же не осталось — то так тому и быть. Как говорится, чему быть, того не миновать, и лучше не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. И раз есть возможность умереть сегодня, не к чему оттягивать, отодвигая неизбежное.       В холле с высоким потолком и шахматной плиткой его ждёт мужчина в возрасте, странно улыбающийся и блестящий стёклами очков как-то зловеще в желтовато-зелёном свете. Игорь дёргает плечом, заставляя себя собраться, и кивает регистратору за металлической сеткой, который скучающе отвечает и возвращается к нанизыванию бусинок на верёвочку — на безымянном пальце у него кольцо, так что, наверное, он делает подарок ребёнку. Ну или просто пытается расслабиться в здании, полном сумасшедших и особо опасных. — Здравствуйте, Игорь, очень рад встрече, Рубинштейн Вениамин Самуилович, — широко улыбается доктор, протягивая руку, и Игорь жмёт сухую ладонь, ничего не понимая. — Простите, мы знакомы? — Нет, не лично, разумеется, но Сергей говорил о Вас, — заговорщически объясняет Рубинштейн, чуть наклонившись, и тут же отстраняется, указывая в сторону развилки. — Пойдёмте.       Игорь кивает, и сердце, проклятый предатель, сокращается слишком сильно, сжимаясь до боли, и вопросы отравленными стрелами вонзаются в сознание — почему Сергей говорил о нём? Как часто? Хорошее или плохое? Выражал сожаления или выплёвывал ненависть? И кто говорил — Сергей или Чумной Доктор? — Извините, что так поздно, — решает отвлечься от разъедающих мыслей Игорь, послушно следуя за психиатром по пустым мрачным коридорам, навевающим тоску. — Ничего, я понимаю, Вы занятой человек, преступники не работают по расписанию, — усмехается Рубинштейн, картой открывая двери и кивая по пути санитару с чем-то, подозрительно напоминающим кровь на рубашке. — Но я рад, что Вы всё же зашли — очень интересно понаблюдать, как Сергей отреагирует на Вас вживую. Очень интересно.       Игорь неопределённо хмыкает, приходя к выводу, что этот человек что-то скрывает и, вероятно, не чист — пустил к Разумовскому, даже не спросив документы, почти ночью, не досмотрел пакет и не заставил выложить потенциально опасные предметы, и выражается странно, будто маньяк из ужастиков. Может, конечно, это всё нормально, Игорь делает предположения о процедуре свиданий исходя из допросов заключённых в тюрьмах, но ведь и тут осуждённые преступники, даже хуже — эти просто готовы броситься на любого, без цели побега или мести, а потому что голос в голове нашептал.       Но, так или иначе, сейчас эти размышления ни к чему — он разберётся с этим позже, пробив и это место, и врача, а пока стоит сосредоточиться на встрече с Сергеем. Или его альтер-эго, и Игорь не уверен, кого из них ждёт — с одной, нормальной стороны, Сергея, который может вернуть ему веру в людей, если выяснится, что он ничего этого не хотел и искренне сожалеет, готов лечиться и осознает масштаб сотворённого его руками кошмара. С другой, более честной, пожалуй, стороны — он хочет Чумного Доктора, хочет размолоть уголёк в крошево, уничтожив и малейший шанс на восстановление, чтобы больше никогда не обжигаться, не ошибаться в людях и не получать за доверие раскалённую кочергу между лёгких. — Спешу Вас обрадовать — или разочаровать, хм — Вас ждёт именно Сергей, а не Птица, — прерывает его Рубинштейн, резко тормозя перед железной дверью, и Игорь чуть не врезается в него, останавливаясь в последний момент. — Птица? — Его вторая личность, — поясняет психиатр, и Игорь почти удивляется. Странное имя, но в старой тетрадке ведь была нарисована именно птица, чёрная и похожая на ворона. Видимо, раздвоение пошло ещё из детства, и тянулось с тех пор смоляной линией. Но вот вопрос — почему Сергей не лечился, если знал, что в его голове живёт кто-то ещё, кто-то опасный и жестокий?       Рубинштейн открывает ему дверь картой, шепнув, что Сергею вкололи небольшую дозу успокоительного, и можно не волноваться. Не то, чтобы Игорь собирался или был способен всерьёз переживать, что ему вцепятся зубами в шею и вырвут гортань — какая-то часть него была бы вполне довольна таким развитием событий.       Игорь заходит в практически пустое помещение, где из мебели только узкая кушетка на другом конце, и взгляд сразу цепляется за худую фигуру, одетую в невозможно белое, и взлохмаченные, потускневшие рыжие волосы. Сергей сидит посередине комнаты в позе лотоса, в смирительной рубашке, опустив голову и скрывая лицо прядями, и это так привычно и в то же время дико, что что-то начинает ворочаться в грудной клетке, просыпаться, реагируя, и Игорю в какой-то степени страшно представить, что будет, когда они встретятся глазами.       За спиной закрывается с тихим хлопком дверь, и Сергей вздрагивает, но голову не поднимает, уставившись на свои колени или просто в никуда. — Привет.       Это тупо, но все слова разбежались как тараканы на свету, во рту пересохло, и Игорь начинает испытывать зуд желания уйти где-то в районе затылка.       Но Сергей резко вскидывается, и его глаза потрясённо распахиваются, такие синие и такие глубокие, что Игорь тут же забывает, что хотел — он проваливается, смерч затягивает его и крутит, выбивая все мысли, унося вверх, к абсолютной синеве, где нет ничего и никого, и Игоря почти физически тошнит от приступа головокружения, а правая рука ощущает фантомную чуть влажную прохладу чужой, тонкой, с хрупкими выступающими косточками и изящным запястьем.       Край сознания отстранённо подмечает, что у Сергея босые ступни, и на бетонном полу должно быть чертовски холодно. Да и вся одежда кажется чуть ли не полупрозрачной, совсем не по погоде и температуре, а ремни наверняка больно впиваются в кожу, оставляя красные борозды, которые превратятся в синяки. Игоря накрывает иррациональное — или наоборот, рациональное? — желание завернуть Сергея в плед, уложив ледяные стопы на бёдра и согревая ладонями.       Но вместо этого он только подходит ближе, тормозя в двух шагах от сутулой фигуры, и садится на пол в идентичной позе, кладя пакет рядом. Сергей молча наблюдает, игнорируя шелест, и неверие читается на его лице так же просто, как буквы в азбуке. Обескровленные потрескавшиеся губы приоткрыты, ресницы дрожат, а глаза влажно и нездорово блестят — он весь кажется воплощением болезни. Неестественно бледная сухая кожа, утратившая трогательный молочный оттенок, выступившие вены, голубыми лентами расчерчивающие тело, угловатость выпирающих костей, дотронешься — порежешься, волосы потеряли блеск и шелковистость, поредели, а ослепительно белоснежные одежды только добавляют образу что-то ужасное и противоестественное, патологическое, и хочется вытряхнуть Сергея из смирительной рубашки, переодеть в футболку с нелепым принтом или выглаженный костюм, да во что угодно, только не что-то, отдающее горячечным сюрреалистичным бредом.       Игорю не хочется быть Алисой, совсем нет, но он провалился куда-то не туда, в зазеркалье, где всё вроде такое же, но совершенно другое, где изменилось всё и не изменилось ничего, ведь мир всё так же крутится, а Сергей сидит тут, запертый в своём теле и разуме, а сам Игорь едва ли жив.       Игорь думает, что огонь сжёг ему не только душу, но и мозг. — Ты пришёл, — слабым, хриплым голосом произносит Сергей, долго то ли молчав, то ли кричав, и Игорь не уверен, какой вариант вызывает большее отторжение. — Я пришёл, — повторяет Игорь, кивая.       Сергей судорожно сглатывает, а у него в сетчатке на повторе крутится дёргающийся кадык. Игорь думает, что с ним что-то очень не так, но сил разбираться нет, и зачем — Сергей ведь прямо тут, протяни руку и дотронешься до жёсткости плеч, почувствуешь кости, натянувшие кожу, впитаешь его отравляющее тепло, став зависимым, чтобы прийти снова за дозой, а затем снова, и снова, и снова.       Или Игорь уже зависим, он наркоман, и Сергей держал его на поводке, подцепив крючковатой занозой разум и дразня, мельтеша под веками напоминанием, призраком в солнечном отблеске и тенью на периферии зрения, и от того и ломало, ведь знание, как может быть и где это получить скользило по нейронам. Прежде он считал ноющую боль частью системы, одним из винтиков, заставляющих его двигаться и дышать, а теперь выясняется, что нет, ни черта, это просто смола попала внутрь и облепила шестерёнки, растягиваясь и затвердевая, тормозя и ломая — или это куски его же горелой плоти, ввалившиеся и размазанные по механизму? И вот он получает ещё порцию этого чужого, и нервы перестают держать всё тело в непрекращающемся напряжении, будто вот-вот он сорвётся с обрыва и надо держаться, и мышцы отзываются непривычно, и всё — он никуда не падает, не балансирует на грани, можно отпустить, ему не нужно никуда бежать. И вот он получает ещё порцию, и звон в черепе затихает, и блаженная пустота обволакивает материнским теплом, и ему хорошо, потому что тиски разжались, потому что вдохнуть вдруг получается полной грудью, так, что цвета становятся ярче, будто колёсико подкрутили. И вот он получает ещё порцию, и уголёк идёт трещинами, показывая уязвимое чистое нутро, и глыба дробится на плечах, осыпаясь. И вот он получает ещё порцию, и хочется сбить костяшки в мясо, потому что Сергей — Серёжа — напротив него кажется сломленным и измученным, истощённым, и раскалённый обруч вины смыкается на туловище, прижигая и мстительно напоминая, что ничего не кончено, что ему не станет легче навсегда, что это просто вспышка, что Серёжа тут до конца жизни.       Что жизнь Серёжи, в общем-то, окончена, потому что выйти отсюда шансов меньше, чем у торчка со стажем слезть с иглы, а в этих стенах, едва похожих на жилое здание, под лекарствами, запертый как выставочный экспонат — он не доживёт и до тридцати трёх.       Игорю тридцать четыре, а Серёже двадцать три исполняется через полтора месяца.       И Серёжа, вероятно, умрёт до того, как дорастёт до злосчастных тридцати.       Игорь хочет удавиться, потому что Серёжа только жить начал, только выбрался из бедности, только открыл для себя мир за пределами бедных районов Питера, только развернулся в своей помощи обычным людям, и уже всё — песня почти спета, заключительные ноты, уже без слов, уже затихающие, и назад не отмотать, уже не перепеть ничего, ни единой строчки. Игорь выйдет отсюда и пойдёт дальше, продолжит работать, общаться с Димой, лепить пельмени с Фёдором Ивановичем, выпивать с Юлей, заниматься сексом с незнакомками на одну ночь, есть любимую шаверму, и сможет попробовать что-то новое. А Серёжа не выйдет, он останется на холодном полу в практически пустой комнате, скованный ремнями и медикаментами, один и не один.       Желудок скручивает спазм, и он впивается слегка отросшими ногтями в запястье, пока не ощутит влагу подушечками, и тошнота унимается, а он смотрит в синие глаза и отчего-то ненавидит себя — он ведь сделал как правильно, по проклятому закону, посадил преступника, но железные когти скребут изнутри, и больно. Ублюдки, действительно заслуживающие находиться здесь, разгуливают по улицам и радуются, а Серёжа, который просто сошёл с ума и пытался помочь, пусть и неправильно — обречён. — Прости, — шепчет Серёжа и прячет взгляд, и это слово бьёт солёной плетью по оголённой плоти. — За что? — За всё.       И хочется забрать его домой, одеть в свою футболку, которая будет свисать до середины бедра, и красочные носки со смешным рисунком, втирать в волосы специальные маски и бальзамы, пропуская пряди между пальцами, массировать плечи и спину, разминая тугие узлы мышц, задеревеневшие от долгого сидения в неудобных позах, отпаивать горячим чаем из трав, собранных на огороде на даче, откармливать котлетами с пюре, борщом со сметаной, жареной картошкой, шавермой, запечённой в духовке курицей, жареными пельменями с кетчупом, кутать в плюшевый плед, который они выберут вместе, мазать губы заживляющей мазью и кисти — увлажняющим кремом, целовать тонкие пальцы, благоговейно задерживая дыхание, и обнимать-обнимать-обнимать, навсегда стирая ощущение мороза из чужого сердца.       Только вот Игорь не наивный подросток-романтик в розовых очках и со слепой верой в лучшее и вселенскую справедливость, он знает, что все болезни не вылечишь любовью и заботой, что вторые шансы — явление редкое, и ещё реже они касаются осуждённых преступников, чьё имя знает вся страна.       И потому вместо этого он задвигает желания подальше, обмораживает внутренности азотом, вонзает в разум раскалённую занозу, что будет терзать его кошмарами и не даст сомкнуть глаз ни ночью, ни днём, и выдыхает последние крохи своего наркотика, возвращаясь в состояние блёклой пустоты. И потому он берёт пакет, открывая и наполняя комнату аппетитным ароматом. — Луковые колечки будешь?       И потому, когда Серёжа робко кивает, произнося тихое, похожее на шелест осенней листвы «спасибо, что пришёл», он обгорает — снова.       И потому у него семьдесят процентов ожогов четвёртой степени и твёрдое знание, что на ста он умрёт — окончательно.

и стало слишком сложно доверять другим я погибаю где-то рядом от любви