Последняя ночь

Бессонница. Тяжёлое марево полусна, полуяви. На кухне капает вода. Тяжёлые, медленные капли… Кажется, если бы стало тихо, я смогла бы заснуть. Только кажется. Проверено — в полной тишине бессонница так же беспощадна. Капля за каплей отсчитывают секунды. Полночи уже прошло. «И медленно, как медные полушки, из крана в кухне капала вода…» Время тянется мучительно медленно. Все равно не уснуть толком, так скорее бы уж вставать… За окном сереет. Я встаю — тихо, чтобы никого не разбудить. С беспощадностью метронома капает вода из крана. Ставлю чайник. Надо бы починить кран. Надо бы вызвать сантехника. Кому надо? Только мне одной, никому больше не надо. А я не могу. По ночам сантехники не работают, а днём я сама на работе. Чай, крепкий до черноты — иначе невозможно заставить себя нормально думать, нормально работать. Иначе и днём будет продолжаться, тянуться все то же серое марево — полусон, полуявь… На улице холодно. Осень. Разве ещё вчера была не весна? Лужи прихвачены корочкой льда. Днём она растает, и к вечеру это будут просто лужи, в которых промокнут мои сапожки. Вечером — не страшно. Дома можно и самой согреться, и сапоги просушить. По утрам сухо, это важнее. Иду в серых сумерках на работу. Голова болит тупой, томительной болью. Наверное, если бы мне в этот момент предложили гильотину, я бы согласилась. По крайней мере серьезно обдумала бы это предложение. Вечерние сумерки. Кажется, только что были утренние. Куда делся целый день, куда он проскочил так незаметно? Туда же, куда и лето. Растворился в сером тумане. И сама я, кажется, понемногу растворяюсь. Поднимаюсь по лестнице. Сапоги промокли, ноги мокрые. Надо бы купить новую обувь. Кому это надо? Только мне, а значит — никому. Заранее достаю из сумки ключи. Я всегда открываю дверь своим ключом, чтобы никого не беспокоить. В почтовом ящике что-то белеет. Достаю, читаю. «Вы приглашены на Игру. Начало в 8.00.» Несколько минут я тупо смотрю на бумагу, точно не понимаю смысл написанного. Потом выдыхаю, разжимаю стиснутые руки. И понимаю, что до сих пор сжимала их изо всех сил. Звенят выпавшие ключи. Тяжело падает сумка с продуктами, что-то в ней звякает. Неважно. Это все уже неважно. Ощущение полной беспомощности даже в чем-то приятно. Все, больше не надо рвать жилы и нервы, мотаться на работу, спорить с начальством, тащиться назад с тяжёлыми сумками… Не надо пытаться что-то изменить. Не надо пытаться уберечься от перемен. Ничего уже не надо. Завтра Игра. Все, что было до сих пор — неважно. Бессмысленно. Бесполезно. Я открываю дверь своим ключом. В доме темно. На кухне капает вода. Кран теперь так и останется непочиненным. Никому, кроме меня, это не нужно. И снова наступает ночь. Последняя ночь. Завтра будет Игра. Кто в ней выиграет, неизвестно, но ничьих там точно не бывает. И чем бы она ни закончилась, сюда я не вернусь. Не придется мне больше маяться без сна под звуки капающей воды. Я знаю, что сегодня смогу заснуть спокойно. Просто чувствую. Столько лет уживаться с бессонницей — волей-неволей научишься понимать ее, ощущать ее настроение. Точно настроение хищного зверя, с которым я заперта в одной клетке. Сегодня ночью зверь не тронет меня. Я смогу выспаться и встать наутро с ясной головой. И это было бы самым разумным, ясная голова пригодится мне завтра, во время Игры. Вот только я не хочу засыпать. Это последняя ночь, и я не хочу провести ее так тупо. Вода капает из крана, давно надо было его починить… или не надо? Завтра это не будет меня волновать. Уже сегодня не волнует. Пусть капает. Клепсидра, отсчитывающая мгновения последней ночи. Я не знаю, что ждёт меня завтра. Никто этого не знает. Проигравшие уже ничего не расскажут. А у победителей есть, наверное, причина молчать. За окном раскачиваются деревья, ветки царапают стекло. Два стекла — в комнате и на кухне. Под моим окном клён, под кухонным каштан. Я помню их, сколько себя. Когда я ходила в школу, то здоровались с ними по утрам. Они тогда маленькие были, ещё не доставали до окна. Если подумать, в этом доме нет никого, с кем я дружила бы дольше, чем с ними. В этом городе. В этом мире. Ветки деревьев царапают стекла, словно звериные когти. Словно огромные собаки, вставшие на задние лапы. Мне вдруг хочется открыть окно, впустить их в дом. Две собаки, большие и сильные… Они бы встали рядом со мной, защитили бы меня. От кого? Вот глупости. Как будто меня надо защищать! Это все бессонница. Это от нее лезут в голову дурацкие мысли. У меня никогда не было собаки. Кому нужна собака в городе? Это глупо. И хлопотно. И вообще… Я подхожу к окну, прижимаю ладони к холодному стеклу. Всматриваюсь в темноту. Там, в темноте, ворчит и поскуливает ветер. И клён с каштаном царапают стекла, просятся в дом. Знать бы раньше, что все к этому придет… Я бы всё-таки завела собаку. Скоро настанет утро. Я наперед знаю, каким оно будет — вместо серых сумерек вдруг выйдет солнце. Город почти забыл о нем, слишком долго над домами висят тяжёлые и серые тучи. А завтра тучи расступятся, и выйдет солнце. Неяркое, бледно-желтое, почти холодное — но всё-таки солнце. И в его лучах лезвием ножа блеснёт лёд на луже. И я опять встану очень тихо, чтобы никого не потревожить. А чай придется заваривать ещё крепче обычного, потому что соображать мне нужно будет как никогда четко. Завтра будет Игра. Мне вдруг до тоски, до боли становится жалко всего вокруг. Даже этого дурацкого сломанного крана. Даже капающей из него воды. Это последняя ночь. Завтра ничего этого уже не будет. Или будет, но не со мной. Смотрю на часы. До утра ещё, оказывается, куча времени. Надо лечь и уснуть. Нельзя идти на Игру с серым маревом вместо мозгов. Надо… Но ведь это — Последняя ночь! И я стою у окна и слушаю, как каштан и клён, ворча и поскуливая, царапают стекла. Завтра в восемь часов начнется Игра.