О Доме и Глупых Кличках

      Первым, кого он увидел, как и сутки назад, был Какаши: он помог ему подняться на ноги, отошел на расстояние чуть дальше вытянутой руки и со вздохом повернулся лицом к солнцу. Волосы его обожгло рассветом. — Пора возвращаться домой, Обито. — Какаши заложил руки в карманы и чуть сгорбился. Он всё ещё не оборачивался на товарища, понимающе выжидал время. Чует чужую боль, слышит мерцание душевных струн — слишком тонко, остро, мучительно. Чёрт бы его.       Обито накрепко прирос руками к телу, зажал ткань штанов меж пальцев и резко втянул затёкшую шею. Взгляд его исступленно блуждал по земле, босым ногам и будто бы не смел подняться на тёмную фигуру перед собой. Рвано задрожали губы, и Обито как никогда прежде захотел раствориться меж пространством, запереться в камуи, словно в чулане, и снова стать для всех мёртвым — не существовать. От минутной прихоти его отделяла одна поломанная маска, три дня войны и два никчёмных глаза. Теперь они едва справлялись даже со своим прямым назначением: детали, цвета — всё казалось тусклым, мутным и медленным. Быть может, Обито всего лишь насмотрелся на мир сквозь томоэ шарингана, отныне, судя по всему, угасшего.       Какаши заметил бы в нём даже пылинку. Чёртов Какаши заметит что угодно, когда собран и привычно безлик. Обито слышит, как грубая ткань жилета сминается в движении, как друг за друга цепляются оборванные куски зелёного льна. Слышит выдох быстрее и жёстче обычного: чёртов Какаши усмехается. Не так надменно — это совсем не тот бесчувственный урод из детства, — однако с тем же влиянием на измученный разум Обито. Уголки сухих губ продолжают криво расползаться и дрожать. — Нытиков в Коноху не пускают. — Обито злится: на раздражительно ровный тон голоса Какаши, на его поразительное, будто рутинное, спокойствие, вирусно передающееся через дыхательные пути и слух; на свою седину в волосах, так похожих теперь на ту копну стылого пепла на голове Какаши, и на пелену слёз, упрямо нахлынувших в глаза. Сейчас он видит ещё меньше. — Обидно будет, что из Великого Клана вернутся только Саске и седая сопливая лужа. — Бакакаши, заткнись..       Шёпот. Зачем? Он не хотел говорить ни слова. Он хотел слушать, хотел услышать всё ещё раз — убедиться, что это не гендзюцу, не эхо копья грёбаной Кагуи, отзывающееся в его теле раскатами дробящей боли. Даже спустя сутки. Какаши не многословен в квадрате: он отвечает ёмко, но речь его тверда, сравнима по тяжести с куском скалы, под которым был навсегда похоронен прежний Обито Учиха. Нынешнего придавила слепая уверенность товарища в будущем. Был ли Какаши когда-либо уверен в чём-то больше — кажется, нет.       «Бакакаши — я правда назвал его так?!» крупные капли катятся по лицу, обжигают шрамы, смывая с них порох войны. Обито съёжился до размеров ребёнка, грубо смахнул слёзы со щёк и, кажется, чертыхнулся.       «Бакакаши» — и он, неестественно для себя, спешно навостряет взгляд на Обито, поворачивается к нему. Брови его чуть поднимаются, и хотя глаза остались недвижимо-усталыми, в них легко читается ошеломление и разгорается какая-то чудная искра. Солнце подсвечивает безымянную землю, Обито не видит перед собой ничего, что выделялось бы сильнее поразительно странной искорки, скользнувшей по лицу за надорванной маской.       Какаши грянул степенным лающим смехом, на нервной почве будто. Энергия в его исполнении, в отличие от покоя, совсем не заразительна: она смотрится чем-то противоестественным, печальным, но до жути опасным — даже завораживающим. Обито чувствует, как рвутся его последние нервы. Его глаза всё ещё полны слёз, его голова пуста, и он снова и снова бездумно отбрасывает сознание на девятнадцать лет назад. Он горько ухмыляется, заставляет себя, и, наконец, сам заливается дёрганым хриплым хохотом. Какого чёрта?!       Разрозненный смех, сродни истерике, стихает слишком резко, тишина повисает в воздухе непроницаемым полотном неудобства. Обито шмыгает носом и надеется провалиться под землю из-за показанной им слабости. Тело продолжает омывать волнами боли, но теперь он может взглянуть выше. Какаши снова объят рассветом: острый взгляд тучно-серых глаз прорывается сквозь пространство, к горизонту и дальше. Гулкий раскатистый грохот, трепет земли — Обито чувствует только сейчас и понимает всё только сейчас предельно ясно. Прямо через Долину Завершения — к востоку отсюда, — лежит залитый янтарным заревом путь в Коноху: извилистый, долгий. Родной.       Путь домой.