Scream

Чем ярче Эдвард общался с Озимандией, тем явнее становился надзор над ним последнего: Адриан зловеще мелькал повсюду, куда Нигма высовывался погулять и просто пообщаться с людьми. Сколько бы Нигма ни натягивал на себя личину бесстрашного, он чувствовал неуверенность, зная, что Озимандия видит его насквозь. Топорщиться фантазией было бесполезно — Адриан мог вывести его из равновесия одним взглядом. Тем не менее, несмотря на страшные мысли и обиды, в жизни Эдвард чувствовал себя лучше. Вейдт обещал вылечить его от рака - Вейдт сдержал слово. Болезнь отступала, наверняка негодуя, что ее не сочли достойной для дальнейшего исследования, и что Нигма никому не позволил бы заглянуть во все свои телесные дырки, даже врачам. Эдвард с Вейдтом были довольны друг другом и щедро делились умственным превосходством с окружающим миром. Нигма жил через уши, питаясь теми дискуссиями, которые он вел с Озимандией, страдал бессонными ночами после того, как неделями запасался сном – рак заставлял его вести полулежачий образ жизни. Он называл себя дремливой змеей, тишайшим местом в мире, приютом всех лгунов и обманщиков, и так далее, и тому подобное. Притрите к носу и то обстоятельство, что Нигма растягивал губы в пародии на улыбку, когда слышал свое имя. Он называл это "сознательно приобретенной непристойностью". За что Озимандия так любил Загадочника? Возможно, за злодейские черты и роскошно грязные душевные червоточины? Они познакомились на одном из симпозиумов, где обсуждались различные этические теории. На следующий день после этой встречи Озимандия предложил ему стать его личным помощником. Но Эдвард тут же нашел в себе силы отказаться, сославшись на безответственный поджигательский характер. Озимандия пожал плечами и сказал, что он в курсе, но готов предоставить ему благородное убежище на случай, если Нигма снова повяжется с Бэтменом и ударится в бега, прихватив с собой все свои протоколы, компьютера и электронные диски. И тогда уже недоустроенный в жизни Эдвард согласился быть для Адриана своего рода замом. Ему льстило такое высокое доверие. Но и мешало. Облака проплывали по его лицу, когда он задумывался о своих зловещих обязанностях - врать людям, что их экспериментальная вакцина работает отлично и превзошла самые смелые ожидания. И чем больше люди верили, что скоро станут бессмертными, тем чаще он видел их в полуобморочном состоянии и нездоровом поту. Когда же наступило то понимание, что он сам не только не вылечился, но и в самом скором времени просто умрет? Когда он понял, что Озимандия держит его на крючке в прямом смысле слова? Ранее злая забота Адриана о нём не пропускала такие мысли, но однажды Эдвард на глазах у всех спрятал лицо в ладонях, давясь плачем и содрогаясь от боли, пронзившей его гениальный мозг. Это стало последним гвоздём в крышку гроба его надежд на удачное старение. Озимандия больше не стал скрывать от него правды. - Лекарство и не должно было тебе помочь. Я просто искал того, на ком хотел его испробовать, - спокойно и бесстрастно заявил он. - Я не сомневался, что ты согласишься мне помочь, как только узнаешь о моём замысле. - Непостижимая жестокость, - ответил Эдвард, поднимая глаза. - Чудовищная несправедливость. Как ты смеешь... с такой наглостью... ты... - Я, - Адриан безмятежно улыбнулся, - очень люблю себя. А ты, собственно, кто такой, чтобы судить меня? Эдвард, твоя ошибка в том, что ты поверил в мой интерес. Скажи спасибо, что я просто использовал тебя в своих целях, а не ухудшил твоё положение в разы. Эдвард вздыхает - тяжко-прерывисто, будто слеза ему вдох перебила. То ли от жалости к самому себе, то ли, наоборот, от отвращения к собственному бессилию. "Я - лицо этого города, я должен жить!" - шепчет он, впрочем, от него сейчас не услышишь ни одного разумного слова - все его силы уходят на мысленную борьбу. Он барахтался с Вейдтом в одной постели. Он пытался действовать в соответствии с его планами. Он даже был готов принести в жертву Пингвина или Пугало - в качестве наглядного пособия. Адриан хозяйничал в его доме, словно чёртов барчук, пока Эдвард набивал мозоли в своих злодейских планах и забывал поесть. Головная боль - и та как будто отхлынула - перестала давить на виски. Он прибрался в собственных мыслях и перестроил свое мировоззрение на новый лад. И вот что он понял - он был сам себе величайший враг. - У тебя выпадают волосы, - однажды заметил Адриан, когда Эдди заглянул к нему, пытаясь улучшить настроение. - И лицо, оно какое-то пятнистое. Я бы советовал тебе принять экстренные меры и обратиться в больницу. - Сдаться врачам? - спросил Эдвард. - Это унизительно. Я хочу с огоньком прожить свои последние минуты. Жить, дышать, двигаться. Я по своей природе борец. Озимандия с сомнением хмыкнул. Через некоторое время он добавил: - Не бойся, Эд. Для тебя смерть, возможно, будет не мучением. Она станет достойным завершением всех твоих дней. Но, знаешь... Я тебя вскрыл, мне о тебе и заботится. Объятия. Обещание никогда-никогда-никогда не забывать. Все было очень нежно, но Эдвард все равно уловил во взгляде Ози жуткий холод, который лишал его сил. Еще недавно он мог бы так легко принять смерть, но теперь... Черная рвота. Она затопила все внутренности Эдварда. Она развернула его наизнанку, как книжку. Пол был ледяной, и во рту был лед. Озимандия ворвался в комнату, подхватив его под руки, - казалось, он без труда сможет донести Эдварда до постели. Но он этого не сделал. Он сказал с удивлением и состраданием: - Мне очень жаль, Нигма. Ты просто удивительно стойкий. Я рад, что знаком с тобой. И ушёл, захлопнув за собой дверь. Через некоторое время Эдвард предпринял слабые попытки шевельнуться. Он позвал Адриана, но ответа не получил. Он чувствовал себя совершенно измочаленным, но ему удалось издать крик, которого он сам испугался. - ОЗИМАНДИЯ! Тишина была порвана в клочья. Через некоторое время послышались осторожные, словно крадущиеся, шаги. Эдвард продолжал звать, пока дверь не открылась. Вейдт нагнулся над ним и потрепал его по плечу, как бы желая сказать: «Не бойся, я с тобой». Нигма прижался к его груди, одним своим взглядом давая слово выжить, после чего мгновенно заснул. На следующее утро он не проснулся. С лицом, обезображенным смертью, он лежал в своей постели, а Адриан бережно баюкал его голову, не решаясь позвонить в больницу и попросить забрать окоченевшее тело прочь с его глаз. Он просто сидел рядом, стараясь ничем не выдать горя. Солнце поднималось всё выше, но к Адриану так и не вернулся его оптимизм. Это было не просто состояние души - он чувствовал, что его мир, так долго бывший фундаментом его существования, исчез. Ему больше не на что было опереться, и некому было защитить его от того, что произошло. Озимандия встал с кровати, больше не в силах смотреть на лежащего в ней покойника - и вышел на улицу, окунувшись в шум и гам утреннего города. Когда-нибудь заживет и эта утрата. Когда-нибудь...