Бездна

Некоторых людей можно дурачить все время, всех можно дурачить некоторое время, но все время дурачить всех невозможно. Сомерсет Моэм

Желания и сила смертельны и губительны. Желать что-то слишком сильно равносильно тому, чтобы навсегда сделать себя рабом привычки. Не даром умные люди говорят, что никогда нельзя желать чего-то слишком сильно. Чем сильнее ты хочешь чего-то, тем больнее тебе будет в итоге. Но жизнь без желания ведь и не жизнь вовсе. Жизнь пустая, блеклая, лишенная наслаждения и блеска. Лишенная редких эмоций и чувств. Тех самых, что заставляют кожу покрыться мурашками, сбиваться дыхание и учащают пульс. Желания – это и есть жизнь. В мире современном, лишенном таких простых истин, как честь и достоинство, желание – это сокровенный грааль. Разрушительная сила и мощь кроится в желаниях. И в поступках, что мы совершаем ради своих желаний. Алиса понимает, что её желания всю жизнь были лишь обузой для всех, кто её окружал. Желание быть хорошей дочерью, что никак не вязалось с поведением холодной и безучастной матери. Желание стать психотерапевтом, что рушило все воздушные замки её семьи. Желание остаться в Санкт-Петербурге, когда её бывший так рвался в перспективную Москву. Это все те желания, что делали её плохой, неправильной и «поломанной». Это все те желания, что абсолютны нормальны и типичны, но в неправильных руках они становятся проблемами. Но помимо них сейчас есть что-то ещё. Желание поцеловать парня, что стоит напротив. Абсолютно неправильное, ненужное желание, которое зудом раздается под кожей уже не впервые. Черт. Алиса чувствует неуверенное движение его ладоней, что обхватывают её со спины. Медленно опускаются на поясницу и притягивают ближе. Алиса чувствует своё желание так остро, что боится думать о том, во что оно обернется. Думает лишь о том, какие мягкие его губы и как тяжелеет голова с каждым мгновением. Девушке не хочется отступать, отпускать, отдаляться. Легкий древесный аромат дурманит ей голову, а губы сами тянутся в область ключиц, чтобы впитать этот вкус до конца. Алиса лукава, изворотлива, кратка. Разумовский теряется в этом безумии, что ему кажется, затянуло его с головой. Теряется в ней. Девушка напротив вдруг становится такой реальной, становится чем-то сокровенным не только в мыслях, а вполне буквально и ощутимо. Он слышит, как сбивчиво она дышит, как руками оттягивает его волосы на затылке и сама, это же не сон?, подставляется под его поцелуи. Сергею кажется, что лотереи – это красивая метафора, чтобы описать исполнение чего-то несбыточного. Ему кажется, что прямо сейчас, целуя девушку напротив, он выиграл чертову лотерею. Рванный выдох срывается с губ Алисы и, кажется, окончательно срывает голову обоим. Это что-то в воздухе или на кончике пальцев, что сжимают крепко и до хруста. В этом поцелуе больше слов, чем Рудова когда-либо произносила. А ещё в нем много боли и желания. И желания, по сути своей, стоят того, чтобы сгореть. – Стой, стой, – Разумовский отрывается от неё почти с силой, словно это физически тяжело было сделать. – Алиса, мы... – Да замолчи ты уже, – зло бросает она, вновь потянувшись к нему и смазано целуя в уголок губ. Он приглушенно смеется, тянет её ближе к стене и за пару шагов они достигают хоть какой-то опоры. Губы, шея, ключицы. Его руки блуждают по всему телу, изучая её, словно куклу. Она ведь всегда походила на неё. Образ чистый, созданный из хрусталя, почти прозаичный. И в то же время завораживающий. Сергей никогда не признается ей в этом, однако даже тень за спиной признает доктора Рудову хорошенькой куклой.Разумовский отрешенно качает головой, пытаясь отбросить эти глупые мысли, что терзают его сознание. Дыхание давно сбилось и вот-вот заколет в легких. Но губы напротив – важнее. – Нет, Алиса, я должен сказать, – он утыкается лбом в её, пытаясь отдышаться. Зажмуривается, словно есть что-то страшное и постыдное в том, что они делают. Быть может он прав. Так ведь оно и есть? Падение души и есть грех. Тяжелее его лишь предательство. – Что? – она тянется ладонью к его лицу и мысленно вспоминает, как шорохалась от него в первую встречу. Как боялась посмотреть в глаза, сказать лишнее слово. Как хотела сбежать. – Я... – он поднимает глаза к ней, замирает, словно это что-то страшное вот-вот готово сорваться с его языка. Но какие ещё тайны ей не известны? Что ещё такого страшного не знает доктор Рудова? Алиса ласково проводит рукой по его волосам, смахивая сбившуюся челку с глаз. Жест почти материнский, но и она ведь здесь не просто девушка? Она была врачом, психологом, другом. Она была всем. Заполняла почти каждый уголок его жизни, появившись в ней так внезапно и легко. Девушка думает, что понимает и потому, стараясь помочь, прерывает его: – Я больше не позволю ему взять верх, – уверенно говорит она. – Я не уеду, даже не думай. Слова её звучат так твердо, что у Разумовского спирает дыхание. Клятвы верности, что произносят вот так никогда не нарушают. Но что если она ошибается? Что если не понимает, какая ужасная и страшная сила ждет её за спиной? Глупая, Алиса. Раздавать клятвы по напрасну почти также глупо, как и клясться кому-то в принципе. Особенно, когда эти люди и не заслуживают никаких клятв. – Дело не в этом, я... – он вновь взволнованно бегает взглядом по её лицу. Губы его опухли от поцелуев, волосы находились в ужасном беспорядке, а на щеках выступил легкий румянец. Алиса невольно засматривалась, отрешенно понимая, как долго она пыталась обманывать саму себя. Как долго врала себе, что ей плевать, что нет ничего личного с Разумовским и быть не может. Но сейчас, всё это, всё, что происходит в этой комнате – её рук дело и ей не было жаль. Пока не раздался звук, открываемой двери. – Видимо, я помещал, – мужчина в черных брюках и водолазке появился в районе входной двери и скептически приподнял бровь, замирая на месте. Вид у него был почти скучающий, словно он видел такую картину ежедневно и нисколько не был удивлен. Алиса почти на автомате отступила от Сергея в сторону. Лицо мужчины казалось ей смутно знакомым, словно она его уже где-то видела, но вряд ли общалась лично, иначе бы точно запомнила. Девушка бросила быстрый взгляд на Разумовского, чтобы понять, что вообще происходит. На лице того зарождалась паника и... злость? Кто, черт возьми, мог заявиться к нему посреди ночи и вести себя так непринужденно? Догадка промелькнула в голове почти за секунду до того, как Сергей произнес: – Олег... Олег? Ха... ну, нет... Нет, нет, нет! – Олег? – переспросила Алиса, пораженно смотря на Сергея. – Ты что... – она потеряла дар речи ровно на мгновение, когда лавина осознания накрыла её с головой. Твою же мать.– Ты должно быть шутишь? Тот самый Олег?! – Алиса, это... это я и хотел тебе рассказать, – во взгляде Сергея читается нечто неуловимое, ансамбль эмоций, перемешавшихся в этой глупой ситуации. Он так близко, что Рудова видит все эти перемены в его лице, ловит их затаив дыхание. Но только вот легче от этого не становится. Олег Волков? Лучший друг, призрак, мертвец? Этот самый Волков? – Ты же умер! – вдруг находится Рудова и обращается к застывшей фигуре мужчины. – В аду всё занято, пришлось вернуться, – небрежно бросает Олег, словно они обсуждают погоду за окном, и немного помедлив проходит вглубь комнаты, ближе к ним. Его движения отточены, конкретны. Алиса с разрастающейся паникой наблюдает за тем, как Волков подходит почти вплотную к ним и легко бросает пиджак, что держал в руках, на диван. Он проводит рукой по волосам, непроизвольный жест, но тот позволяет Алисе рассмотреть его полностью. Препарировать фигуру «призрака» напротив хочется бесконечно, ведь Рудова – врач и в призраков не верит. Однако Алиса отвлекается от него, когда Разумовский вдруг делает шаг к ней и сжимает плечо. – Алиса, позволь тебе всё объяснить... – мягко начинает он, заглядывая ей в глаза. Накатившее возбуждение испаряется по щелчку пальцев. Словно и не было всех этих поцелуев и касаний. Рудова изумленно смотрит то на одного, то на другого. И против воли отмечает, как органично они смотрятся вместе. Как правильно. Словно братья, что, какая ирония, ни капли не похожи друг на друга. Две частицы одного целого. Алиса видит это во взгляде Сергея, который не смотря на переживания и раздражение, остается теплым и... близким? Благодарным? Словно во взгляде юноши отображается всё их детство, все проделки, разбитые коленки и синяки. Волчья преданность во взгляде второго. Словно всё это важнее того, что Олег Волков давно умер. Точнее только считался мертвым. Вот он. Кровь и плоть воплоти, прямо в центре этой комнаты, что с каждой минутой всё больше походит на штаб-квартиру злого гения. Руки против воли сами тянуться к голове, и Алиса зажмуривается, совсем по детски, в надежде, что если она закроет глаза, то всё это окажется страшным сном. Разумовский начинает что-то лепетать о том, что не мог рассказать ей раньше и всё объяснит. В голове Алисы его слова отдаются лишь глухим эхом, словно всё сказанное тонет в огромном аквариуме. Слова тяжелые и потому быстро идут на дно, а Алисе хочется, чтобы Сережа просто замолчал. Чтобы прекратил очередное театральное выступление. Такие глупые и ядовитые мысли клокочут в это время в её голове. Они тут совсем не кстати, ей хочется отмахнуться и попросить всех остановиться, чтобы хоть как-то унять этот гул в голове, потому что виски болят неумолимо и каждое сказанное Сергеем слово давит на неё ещё сильнее. – Хватит! – брюнетка взмахивает руками, призывая Разумовского прекратить. Это чересчур. Разве ты не видишь? Всё это для неё слишком. Она думала, что предел её понимания и терпения был достигнут ранее. Думала, что мир перевернулся, когда она шагнула к нему. Когда целовала эти губы напротив. Но Алиса ошибалась сильно, фатально, ведь мир перевернулся по настоящему вот сейчас, когда мертвец вдруг восстал из загробного мира и стоял перед ней, нахально поглядывая на её фигуру. – Я ухожу... с меня довольно, – тяжело дыша, бросает она. – Успокойтесь, Алиса, – небрежно говорит Волков, останавливая девушку за локоть. Рудова чувствует, как раздражение колет её под кожей, прямо там, где лежат руки мужчины. – Убери руки, – цедит она злобно, вырывая свой локоть из цепкой хватки, и идет к двери, пытаясь выровнять дыхание. – Разве вы не хотите узнать, как так вышло? Почему начался тот пожар в детском доме? Не хотите знать, что вам угрожает? Девушка замирает прямо посреди коридора. Угрожает ей? Ещё сутки назад ей угрожал Разумовский, а сейчас? Разве есть угроза помимо его второго злого Я? Или Волков это и есть угроза? А быть может попытка помочь? Голос Олега у неё вызывает легкую мигрень, но она отдает себе отчет, что вины мужчины в этом как таковой нет. Она зла на всё, что здесь происходит. На то, что узнает обо всём этом вот так. Злится, что так некстати сознание плывет от количества вина, выпитого ранее. Злится, что Волков, о как удачно, решил воскреснуть именно сегодня. Злится, что её не целовали вот так уже очень давно. Целую вечность, если быть честной. – Алиса, тебе нужно поспать. Оставайся, а утром мы всё тебе объясним, – наконец, вклинивается Сергей, пытаясь её успокоить. Только, увы, он вряд ли понимает, что даже у доктора Рудовой есть предел. – Я не останусь в одном доме с мертвецом, – грубо роняет она и взгляд Разумовского становится стеклянным. Не понятно принял ли он это, как личное оскорбление, ведь Алиса помнит, знает, что Волков – это тот самый треклятый третий круг в его жизни. Это его семья. А она кто? Явно, что-то меньшее, чтобы бросаться подобными фразами в того, кто значит для Сергея слишком много. – Тогда я отвезу тебя домой. Тебе нужно отдохнуть, – неожиданно собранно говорит он и делает шаг к ней. Волков наблюдает за этим с каким-то странным интересом в глазах, словно Алиса и Сергей – диковинные зверушки в контактном зоопарке. Девушка ловит себя на мысли, что злится на Волкова на каком-то бессознательном уровне, хотя тот не сделал ей ничего плохого. Быть может, это злость за его мнимую смерть, что принесла так много боли? Ведь его «смерть» запустила целый калейдоскоп событий. Боль от утраты была такой сильной, что Разумовский не совладал с собой и это чертовски злило Алису. Но на секунду девушка попыталась вытолкнуть это чувство подальше и удивленно поняла одну простую вещь. А может это была и не злость вовсе, а ревность? Всё таки, Алиса искренне считает, что в этом треугольнике лиц, Волков важнее её. И это ранит. Непозволительно сильно. Рудова ловит себя на мысли, что так и не ответила Сергею. Стояла и прожилага мужчин напротив взглядом. От усталости хотелось содрать с себя кожу, раствориться в стенах комнаты или в ночном небе, но девушка не имела шанса на такое легкое исчезновение, потому Алиса лишь отрешенно произнесла: – Хорошо. Разумовский участливо кивнул и торопливо посмотрел на Олега. Алисе вдруг захотелось бросить что-то колкое и гадкое на прощание Волкову, но остатки разума подсказывали, что это глупо. Что такого ей сделал Олег? Алиса искренне не понимала, а потому на последок лишь окинула его недовольным взглядом и поспешила к лифту. Мужчина, к счастью, отказался от напутственных слов. Спустившись с верхних этажей в подземный паркинг, девушка поймала себя на мысли, что всё происходящее с ней становится всё более и более абсурдным. Было около двух часов ночи, дул прохладный, леденящий внутренности ветер, так что девушка поежилась, обнимая себя. Они подошли к той самой машине, что отвозила их в детский дом и к удивлению девушки, Сергей сел за водительское сиденье. Надо же. Что ещё он умеет?

***

Время в машине течёт по своему. Кажется, прошло уже около тридцати или сорока минут после их отъезда. Рудова отрешено думает о том, как красив город в ночи, когда они проносятся по набережной. Машин на улице не так много, однако город живет. Искрится каждым из живущих тут. В отражении фонарей мелькают страшные призраки прошлого и девушка зажмуривается, отгоняя наваждение. Они едут молча, по радио играют какие-то незамысловатые песни и Алисе кажется, что она лишь участник театральной постановки. Все мысли кубарем несутся и падают прямо в руки девушки, что она нервно заламывает всю дорогу. Она отвлекается только, когда Сергей паркуется у неё во дворе. Он поворачивается к ней в надежде считать хоть что-то по её выражению лица, но попытка остается безуспешной, и Алиса не сдержавшись, решает начать первой: - Слушай, - бегло начинает девушка, - прости… за мертвеца. Я просто… это слишком. Мне нужно всё переварить. Разумовский смотрит на неё внимательно, изучает и что-то удивительно теплое появляется в его взгляде. – Я понимаю, – кивает он. Правда? – Я и не надеялся просить тебя о большем... мне жаль, что ты вынуждена быть частью всего этого, - устало вздыхает. – Не успел объясниться за старые грехи, как уже появились новые... – откидываясь на спинку сиденья, обреченно говорит Сергей больше самому себе, чем ей. – Знаешь, порой мне кажется, что повсюду, где я оказываюсь рядом идут хаос и разруха. Всё постоянно становится каким-то неправильным и сложным, – честно признается она. Эти слова даются ей не легко. Застревают прямо на выходе, но в итоге беспомощно падают куда-то на плечи. Не так просто признать, что ты – невольное знаменование всех бед и страданий, что только можно представить. – Это не так... по крайне мере в моей жизни итак было достаточно хаоса, – легко роняет Разумовский с иронией, хитро всматриваясь в её лицо. – Ты хочешь сказать, что с моим появлением в твоей жизни ничего не изменилось? О нет, ты ранишь меня в самое сердце, – театрально потянувшись к груди, говорит Алиса. Шутка не кажется ей обидной, наоборот заставляет что-то внутри замереть. – Ты несправедлива к себе, – вдруг серьезно говорит Сергей. – В жизни людей достаточно причин для бед и хаоса. Ты – вовсе не причина всего, что идет не так. – Хотелось бы верить... – отрешенно соглашается Алиса. – Алиса, если бы не ты, то моя жизнь абсолютно точно превратилась бы в хаос. Слова стреляют прямо в сердце и Рудова замирает. Наверное, потому что она никогда и не могла мечтать, чтобы услышать что-то подобное. Такие простые слова о таком не простом чувстве где-то глубоко внутри. Девушка внезапно ловит себя на мысли, что ей хорошо. Рядом с ним. В одной машине. В одном хаосе. Злость и усталость куда-то улетучиваются и ей становится так легко. Однако хаос расползается по кузову автомобиля и Алиса не может игнорировать, что скоро не останется воздуха. Что совсем скоро совершит очередную ошибку, если, наконец, не поговорит с Разумовским откровенно. Потому, набравшись храбрости, измученно бросает: – Когда вернулся Волков? – взгляд её упирается в профиль парня напротив. Он выглядит таким же уставшим, как и она. И как бы ей не хотелось этого отрицать, при всем этом, он всё ещё ужасно красив. Алиса мельком задумывается о том, когда начала увлекаться этими мыслями. Когда Стокгольмский синдром начал стучать в окно? Когда она превратилась в красавицу, выбравшей «чудовище»? Ведь по общепризнанным фактам, Разумовский – больше не принц, а то самое «чудище» из высокой башни, что творит только зло для народа. – Незадолго до смерти Рубинштейна. Догадка проносится в сознании молниеносно. – Это... он? Он убил его? Алиса замирает в ожидании ответа, не зная точно, что боится услышать больше «да» или «нет». – Да. Хаос внутри на мгновение останавливается. Он получил то, что так давно желал. Ухватился за страшную истину, которая уродует всю картину мира доктора Рудовой. Его ответ был таким спокойным, гладким, как поверхность руля. Алиса на мгновение задумалась: быть может, Олег Волков – это и есть настоящий хаос в жизни Разумовского? Тот, чьё имя стало причиной стольких слез, боли и страданий. Не она? Но озвучить свои мысли Алиса не торопится. – За что? – вопрос вполне справедливый, но в то же мгновение пугающий. Словно существует на свете такой ответ, который мог бы оправдать убийство человека. – За всё то, что сделал со мной Рубинштейн в клинике, – надломлено произнёс Разумовский, прожигая взглядом лобовое стекло. Воспоминания, очевидно, до сих пор слишком яркие, чтобы не вызывать негативных эмоций. – Что именно... что именно он с тобой делал? – Мой ответ тебе не понравится, – глухо обронил он, разворачиваясь. – Мне много чего не нравится, – упрямо протянула Алиса. – Но секреты больше всего. – Как ты не понимаешь, Алиса, чем больше ты знаешь, тем большему риску подвергаешься! – нахмурившись, бросил парень. – Это ты не понимаешь! Я уже в зоне риска. Только потому что работаю с тобой! Потому что несколько раз в неделю наведываюсь в башню, как к себе домой! Да даже потому, что сижу сейчас с тобой в этой машине! – выпалила раздраженно брюнетка. Разумовский недовольно поджал губы, понимая, что Рудова говорит правду. – В этом и проблема, Алиса, – на порядок спокойнее. – Мне тошно от одной мысли во что я тебя втянул, а если продолжу... – парень неопределенно махнул рукой, шумно вздыхая. – Это мой выбор, Сережа, – положив руку ему на плечо, протянула она. – Расскажи мне всё. Расскажи всю правду, какой бы страшной она не была, – в глазах её скопились слезы и голос выдавал волнение. – Я хочу знать, кто такой настоящий Сергей Разумовский. В маске Чумного Доктора или же без неё. Я хочу знать. – А что если ответ не понравится? –с серьезностью в голосе спросил он, полностью развернувшись к ней. Вопрос этот был самым важным из всех, что он решался произнести вслух. – Что если оправдания нет? Алиса на мгновение замерла. Это тот вопрос, что она задавала себе уж слишком часто. Что если оправдания нет? И если раньше, под маской морали, принципов и правил, она с верностью собачьей могла доказывать, искать и сомневаться, то теперь – сомнений не было никаких. Ей не нужны были оправдания. Пора признать. Порой мы выбираем неправильных людей и прощаем им неправильные вещи просто и без причины. Просто потому что можем, потому что захотели. Потому что собственноручно посадили себя в ловушку, некую мышеловку, куда угодила большая черная птица, вместо безобидной мыши. И если в герое лирическом, литературном мы часто видим надлом морали, оправдание каждого страшного греха, то в реальности должны признать вполне справедливым, что порой люди ошибаются просто потому, что хотят ошибиться. А мы принимаем их, их ошибки, также без причины. Наверное, потому что человек всегда выше морали. И гораздо реже предан ей почти идеологически. – Там, в детском доме, ты сказал, что я представляю сторону полиции, а не твою, – сосредоточенно произнесла Алиса, принимая какое-то важное решение внутри себя. – Это не так. Я на твоей стороне. Взгляд парня напротив переменился. Это были чертовски важные слова. Сокровенные. Это означало «я выбираю тебя». Сиротские глаза напротив привыкли к слезам, привыкли к «ты мне не нужен», к почти нечитаемому «ты мне враг», но доктор Рудова имела уникальное свойство лечить словами подобными этим. Наверное, поэтому Сергей на секунду подумал, что это лишь игра воображения. Наверное, поэтому сначала не поверил. И, вполне вероятно, поэтому потянулся к её лицу. Его губы накрыли губы напротив в совсем невинном поцелуе. Ведь слова подобные этим всегда нужно запечатлеть печатью? Занести в протокол судьбы, чтобы все люди и звери знали, что «я на твоей стороне». Что оправдания нет и не было никогда. А доктор Рудова глупа настолько, что даже не спросит есть ли оно. Алиса не знает сколько точно прошло времени прежде чем они оторвались друг от друга. Они сидели в тишине ещё несколько прекрасных личных мгновений, пока девушка не взглянула на экран мобильного и не начала смеяться. Парень напротив не совсем понимал причину столь внезапного веселья, потому спросил: – Алиса? – взволнованно, словно боится спугнуть диковинного зверя. – Всё хорошо? – Да, – она продолжала легко смеяться. – Представляешь, я... я совсем забыла...– девушка повернулась к нему с легкой улыбкой и смехом. – У меня сегодня день рождения. Разумовский замер. Вот так просто. День рождения. Что-то совсем простое, людское, произнесенное так невзначай, потому что в их мире не празднуют дни рождения, новый год не встречают в шумной компании, не делают семейных фотографий. Это всё про других людей. Не таких, как они. Однако Сергей со всей святостью уверен, что доктор Рудова заслуживает всего этого. Потому лишь спокойно произносит: – И чтобы ты хотела загадать? – почти шепотом, ведь Алиса вдруг перестала смеяться и вокруг них стало внезапно тихо. Брюнетка всмотрелась в его глаза напротив и призадумалась лишь на несколько секунд, а позже произнесла: – Тебя. Очередные глупые слова, что она никогда не хотела произносить.

***

Холод, исходящий от металла в ладони, приятно отрезвляет Олега посреди этой странной ночи. Тяжесть оружия кажется ему родной, совсем невесомой, но колючей. Словно вечное напоминание, что спусковой крючок на пистолете уже истерт и эта легкость лишь мнима. Каждое нажатие, каждый потраченный патрон – часть долга после смерти. Часть того проклятья, что будет преследовать Олега вечно. Мужчина лишь привычно хмурится, давно привыкший к подобным мыслям в голове. Куда больше его сейчас волнует не его смертные грехи, а грехи друга. Волков точно не помнит, в какой момент его жизни проблемы Разумовского стали его проблемами, а его враги – врагами самого Олега. Зато Олег точно помнит, когда перестал быть сиротой. Ведь у него появился брат, которого чисто фигурально приходилось называть другом. Но глубоко внутри души Олег всегда знал, что они с Серым не просто друзья, а семья. За неимением иной, как думали остальные, и по велению сердца, как всегда думал сам Волков. Будучи мальчишкой Олег обожал «Кулаки ярости» и «Рокки», бессонными ночами представлял себя на месте главных героев и хотел однажды стать, как они. Мечтал избивать костяшки в кровь, но не чувствовать боли. Маленький Олег Волков имел большие мечты о маленькой жизни. И никогда не думал, что даже герои его любимых фильмов чувствуют ужасную боль. Он догадывался, что всё в жизни не может быть так просто, но почему-то с упрямством верил, что будучи взрослым, проблем будет гораздо меньше. И, к собственному сожалению, фатально ошибался. Олегу нравилось обманывать себя не больше чем другим, однако армейское воспитание в юношеские годы позже с корнем вырвало эту привычку. Мужчина осматривает ночной город из окна высотного здания и тянется к блоку сигарет. Дыхание порой подводит его, но избавится от клятой привычки Олег не спешит. Зачем? Кто в здравом уме самолично избавится от единственного простого удовольствия в жизни? От воспоминаний. От ритуалов. Олег явно не из этих людей. По улицам Петербурга проезжает всё меньше и меньше машин, так что Олег понимает, за окном уже глубокая ночь и лучше бы ему самому быть в кровати, но последняя неделя выдалась дрянной, потому его мучает изворотливая бессонница. Олег засыпает обычно часам к четырем, не раньше, спит до восьми, а в особо удачные дни до девяти, а потом просто открывает глаза, будто и не спал вовсе. Тупо смотрит в потолок и считает. Имена. Всех кого он убил. Его личный адский список, что с него спросят после смерти. Волков не верующий, но в то, что за всё есть расплата верит точно и беспрекословно. Его отвлекает шум, открываемой двери, так что против воли он поворачивается. Разумовский заходит в помещение с опущенной головой и его сгорбившаяся фигура подходит близь к Волкову, останавливаясь аккурат за спиной, около компьютерного стола. Он не показывает лица, не произносит ни слова, лишь начинает постукивать по столу из светлого дерева. Вся его фигура кричит о тяжелых размышлениях, что заполонили его голову. Порой Олег думает о том, как прекрасно было бы просто уехать отсюда. Сбежать туда, где их никто не знает, не ищет и даже имен не помнит. Стать мертвецами в мире серого Петербурга и ожить вновь где-нибудь на побережье солнечной Венеции. Олег боится признаваться, что думает об этом всё чаще, так часто, что порой засыпает с этой мыслью и невольно останавливает себя, когда Сергей спрашивает у него его мнение. Волков достаточно умен, чтобы понять, что друг никогда не согласится на это. Из-за своих принципов, планов, из-за любви к этому проклятому городу. И из-за неё. Олега вовсе не удивила та картина, что он увидел часом ранее. Волков давно всё понял. Ещё когда Разумовский в истерике начал рассказывать о том, что вычудила его вторая личность с доктором Рудовой. Как тот задыхался от ненависти к себе. Но не от того, что сам мог пострадать, а из-за того, что под угрозой оказалась она. Олег не был романтиком и в любовь не верил, но глядя на друга, всё чаще начинал думать, что возможно, это извращенное и болезненное чувство, что испытывал Сергей, как-то связано с той самой любовью. – Сереж, всё нормально? – всё-таки решает начать разговор брюнет, выжидающе смотря на друга. Его плечи напрягаются, спина медленно выравнивается и он застывает всё ещё не показывая лица. Что-то внутри Волкова неприятно колет, подсказывает, что что-то явно не так. Что могло случиться за эти полчаса-час? Доктор Рудова устроила истерику? Сергей медленно поворачивается к нему, с замиранием рассматривая фигуру брюнета с ног до головы, и когда Волков сталкивается с ним взглядом, то понимает. – А Сережи тут нет, – дьявольская улыбка украшает его лицо и он выглядит по-страшному похожим на лучшего друга в свете ночи. Привычные голубые глаза окрашены янтарным ядом. – Волчок. Разумовский разворачивается всем корпусом к Волкову и складывает руки на груди, выжидая. Тень улыбается шире, издеваясь, зная наверняка, что детская кличка из детдома подобна спусковому крючку. Он смотрит оценивающе, каждая мышца тела напряжена настолько, что готова раздастся огнем, если поднести близь него спички. Волков на секунду замирает. Понимает, что это глупая провокация лишь то немногое, что может Птица, но тем не менее злится. Не на Разумовского, а на себя самого. Что не понял с самого начала. Ни сейчас, ни тогда, когда уезжал, и не когда вернулся обратно. Чумная хворь действовала на нервы, однако уже не удивляла Олега. – Что, вышел на ночное дежурство? – говорит Олег, затягиваясь, всё ещё до конца не понимая, как именно ему стоит общаться с этой его стороной личности. Лже-Разумовский лишь хмыкает, пропуская его дерзость. Порой Олег думает, что его забавляет подобное общение. Обмен ядом друг с другом, ведь так достается меньше окружающим. Не то чтобы у Олега теперь было много людей для общения, но для Сергея было определено полезным, если его вторая личность выпускала всю злость на нем, а не на той же докторше из Зазеркалья. – Не спится? – будто и не слышал, говорит Птица. – Очень кстати, есть разговор. Олег напрягается. Это не к добру. Обычно Тень его друга просто ставила перед фактом, не обсуждала. Подобная политкорректность была ему чужда, тем более в адрес Олега. Что-то задумал? – Что ты хотел? – выпуская облачко дыма, говорит брюнет. – Наш чудо-мальчик мне не верит, увы, – хмыкнув, заключает он. – Что не удивительно, если авторитет для него такая шавка, как ты. – Следи за языком, – вырывается против воли у Олега. Мужчина ругает себя каждый раз, зная что если палку перегнуть, то можно навлечь беду на Серого. На его настоящего друга. Птица же привычно тянет уголок правой губы вверх и поднимает руки в примирительном жесте. – Ну-ну, Волчок, не рычи, это ведь шутка, – глаза его смеются, Птица ведь привык есть на завтрак, обед и ужин людскую ненависть и злобу. А сейчас, похоже, был десерт. – Ближе к сути, – брюнет начинал медленно закипать от его ребячества. – Знаешь, на кануне я рассуждал о том, как забавно устроена наша жизнь, Олег. Тебе не кажется занимательным, что всю жизнь нас было трое, а с недавних пор в нашу дружную компанию затесался новичок? Птиц начал медленно расхаживать по комнате, задумчиво рассматривая вид из окна, в то время, как Олег лишь удрученно смотрел на его лживое лицо, ожидая продолжения. Тот же, как назло, растягивал слова, как кисель, а для пущего вкуса, разбавлял его кучей ненужной воды. – Как будто бы я когда-либо стал обсуждать это с тобой, – брезгливо бросил Волков. – Что же ты, дружище, ведь мы так хорошо ладили... – Блять, давай уже к сути! – Волков практически прорычал, выдыхая плотное облако дыма, так и не затянувшись до конца. Эта грёбанная сигарета уже не помогала, казалось, что с Птицей даже морфий бы не помог забыться. – Скажи свое честное мнение, девчонка когда-либо может оказаться нам полезной? – он замер, подобно хищнику, впираясь взглядом в грузную фигуру Олега. Выжидая его приговора. – А ты правда считаешь, что нет? – Волков тянется к подбородку, задумываясь. – Доктор Рудова – штатный психолог из участка. У нас нет никого, кто мог бы быть настолько близко к органам... это полезно. – И что же, Волчок, тебя вовсе не смущает, что эта девка может предать нас в любую минуту и сдать своим участковым шавкам? Не напрягает как близко она подобралась к твоему дорогому Сереже?! – в голове Птицы чувствуется еле скрываемая ярость. От упоминания Алисы того чуть ли не коробит, а глаза заливает пылающая злоба. Это даже интересно. – Что, ревнуешь, пернатый? – насмехаясь тянет брюнет и видит, как взгляд Птицы леденеет. Тот явно не оценил шутку, но не из-за непомерной гордости, а из-за её правдивости. – Ты смеешься, потому что она ещё ничего не натворила, – брезгливо бросает Птица. – Но я от неё за версту чую шлейф проблем, которых у нас итак не мало! Или ты забыл?! – Не забыл, – цедит сквозь зубы Волков, медленно перебирая в голове причины почему он обязан вести диалог с этим ублюдком. – Тогда составь службу, Олег. Будь так любезен объяснить драгоценному Сереже, что доктор Рудова нам мешает, – безапелляционно заявляет Птица, замирая в шаге от брюнета. Он сжимает ладони в кулак и прожигает в Волкове дыру, ожидая ответа. – Ты ещё не понял, да? – затягиваясь сигаретой в последний раз, бросил Волков. – Алиса никуда не уйдет. Она не мешает. Она... – Волков выдыхает небольшую струйку дыма и завороженно наблюдает за тем, как та растворяется в воздухе. Это дает ему пару мгновений на то, чтобы обдумать то, что он собирается сказать. – Она нужна ему. Странно было говорить о Разумовском в третьем лице, когда он фактически стоял перед тобой. Олегу казалось, что он никогда не привыкнет к этому. Но в эту чертову минуту Волков говорил искренне. Алиса вызывала у него подозрения. Первой его реакцией была мысль о том, что друг попал в руки умелой аферистки. Но когда Олег навел справки, проверил, а самое главное увидел своими глазами, то сомнений не оставалось. Возможно, доктор Рудова не столь хороший специалист, но она была нужна другу. Олег соврет, если скажет, что его не коробило глубоко внутри от этого осознания. Но там же глубоко, он был рад, что Разумовский нашел хоть что-то светлое в этой серой и почти грязной жизни. – Какие же вы два идиота... – недовольно протянула Тень за спиной Олега. – Серьезно хочешь сказать, что какая-то девчонка за пару недель вдруг стала центром вселенной? Что прикажешь? Пасть ниц перед её святым ликом? Птица плевался ядом, закипая от злости. Он часто сомневался в благоразумности Сергея. Но не смотря на всю свою злобу к Волкову, считал того более серьезным. Более, блять, рассудительным. И вот теперь сюрприз! – Чего ты добиваешься? – устало тянет брюнет, туша сигарету об стеклянную пепельницу, что Разумовский завел не так давно. Ради дурной привычки друга. – Чтобы вы, блять, пришли в себя! Она мне мешает! Путает ему мысли! – поток слов лился яростно и быстро, Птица наверняка не хотел говорить всей этой правды Олегу, но даже его терпению подошел конец. – Что если девчонку убьют?! Эта тряпка умрет от сердечного приступа! Олега позабавила его фраза, ухмылка вырвалась против воли. – Тогда будет всяко лучше, если ты убьешь её раньше других? Так что ли? – посмеиваясь, тянет тот. Птица окидывает мужчину свирепым взглядом, не оценив издевку. – Я хочу чтобы она ушла! Исчезла! Испарилась! Я бы убил её, если бы не... – слов вдруг становится так мало, что Птица обрывает свою мысль на полуслове. Запинается. Волков смотрит с подозрением и просто ради забавы решает произнести: – Что с тобой? Не уж то и тебе понравилась? – он нахально улыбается, зная, что это вызовет ещё большее раздражение у оппонента. – Закрой пасть! – холодно отрезает Птица. – Ты заскулишь первым, когда он бросит нас с тобой ради этой шавки. Фигура Разумовского вдруг устало останавливается и опирается на спинку компьютерного стула. Он складывает руки на груди и тяжело вздыхает, пытаясь вернуть самообладание. Олег не знает точно, но что-то внутри ему подсказывает, что в его шутке действительно могла быть доля правды. Если бы это вообще было возможно с Птицей. С существом у которого нет сердца. – Ты нашел того, кто устроил тот поджог? – на порядок спокойнее спрашивает Разумовский. Будто они говорили именно об этом, мгновениями ранее. На мгновенье Олегу даже кажется, что это его настоящее Я. Но это лишь ошибка, то мнимое, что хочется принять за желаемое. Волков даже не уверен слышит ли их диалог настоящий Сергей. Знает лишь наверняка, что после, когда пернатая тварь отпустит Разумовского, тот будет чувствовать себя ужасно. Как всегда это бывает после ночного кошмара. – Есть зацепка, – медленно тянет слова брюнет. – Нужно кое-что проверить. Птица медленно кивает, обдумывает. Он стоит так с минуту и Олег не мешает его размышлениям, признавая, что какая-никакая польза от того есть. Он хочет защитить Разумовского. Всегда хотел. От детей, что обижали того в детском дому, от наглых подростков в университете, что пытались заставить его писать за них курсовые. А чуть позже и от криминальных бизнесменов, что пытались отобрать его дело. Сейчас Птица был жизненно необходим, чтобы защитить Разумовского от того отчаявшегося, кто решил пошутить над их жизнями, и скоро заплатит за это своей собственной. – Разберись. Нужно закончить до следующего суда, – бросает Тень на последок и уходит в спальню. Волков задумчиво смотрит тому вслед, всерьез обдумывая, есть ли в этой вселенной хоть малейшая вероятность, что доктор Рудова способна излечить его друга от столь сильного недуга? И не станет ли она лишь разменной пешкой в руках пернатой хвори?

***

Птица замирает у панорамных окон спальни, быстрым взглядом окидывая своё отражение, в зеркале, напротив комода для вещей. Мозг закипает от количества противоречивых эмоций, жалких и до сего момента ему не известных. Птица проклинает тот день, когда Майор Игорь Гром появился в их жизни и испортил его идеальный план. С тех пор всё, абсолютно всё, пошло не по плану. И появление в их жизни доктора Рудовой – лишь прямое доказательство его мыслей. Когда он думает о ней, то может поклясться, что чувствует, как вместо крови по венам разносится бурлящая лава. Она выводила его из себя одним фактом своего присутствия. Птица чувствовал, что начал ненавидеть её почти на том же уровне, что и Волкова, если уже не больше. Она засела глубоко под кожей, её образ четко вставал в сознании стоило ему закрыть глаза. Её серые глаза, которые были подобны кошачьим, вечно выдавали с головой все её мысли и желания. Это было жалким. Он презирал её за это. Ведь Птица видел в них весь возможный калейдоскоп эмоций. Естественно, самыми любимыми для него были её глаза полные страха и ненависти. Страх был уникальным. Он был обтекаемым, всеобъемлющим. Он был великим. Птица упивался страхом. Мог поклясться, что получает почти физическое удовольствие, когда видит эти эмоции рядом с собой. Это ведь всегда знак его силы. Но почему-то страх в глазах доктора Рудовой приносил особое, извращенное удовольствие. Однако всего на одно крошечное мгновенье сознание предает Птицу. В голове возникает образ. Один смазанный образ, всего на пару секунд пеленой перекрывает мысли. И Птица против воли узнает её треклятые серые глаза в этом самом образе. И узнает похоть, что он видит в них. Это не совсем его воспоминания, он разделяет их с Тряпкой внутри. Однако отдает себе отчет в том, что почему-то запоминает это так ярко, хотя совсем не имеет на это права. Её глаза, её желание и губы. Блять. Интересно, не появись Олег тогда в комнате, как далеко бы зашла доктор Рудова? Мужчина тяжело вздыхает, проклиная себя, что и вовсе обдумывает это. Это похоже на самое тяжелое предательство. Предательство самого себя. Он со злостью бьёт кулаком по окну и шумно выдыхает. Стоит ещё несколько минут, и почему-то решает, вдруг, сдаться. Хотя бы на одну ночь. – Марго? – зовет он, ожидая пока виртуальная помощница отзовется. – Да, Сергей? – её образ возникает на ближайшем экране, а голос раздается слишком громко для полупустой комнаты. – Оформи доставку на завтра, на домашний адрес доктора Рудовой,– медленно проговаривает он, прижимаясь лбом к стеклу панорамных окон. – Чтобы вы хотели доставить? – уточняя приказ, спрашивает электронный помощник. – Подарок,– со злобой выдыхает Птица, проклиная эту чертову ночь.

Я обычно плох, но, когда я хорош, я хорош дьявольски. Чарльз Буковски