Пыль в свете чуждого счастья

      Солнце неуклонно поднималось из-за стены, прикрывающей мою макушку. Огненный шар, кажущийся дружелюбным и сопереживающим лишь на отдалении, все больше отражался в широких окнах многоэтажки напротив. Свет, играющий на стеклах, затмевал синеву чистого неба, рикошетил от тех больших, почти огромных окон к моему — единственному, узкому, грязному. Вечный лед, всунутый в пластиковую раму, нейтрализовывал тепло лучей, обезоруживал их и пропускал только ручьи беззубого света, способного влезть в мою голову через всего один орган чувств.       Вместительная глухая бетонная коробка, чуть припудренная редкой мебелью, пронизывалась лучами. На солнечных струнах начинала в безумных метаниях кружиться пыль, словно песок в беспощадную сухую бурю. Запах ветхости — праха — лез в нос, становился все ощутимее, и чтобы защититься от него, я по-детски наивно натянул на нижнюю половину лица простыню, заменяющую в летние дни одеяло. Ткань была пропитана той же проклятой пылью, соткана из нее, как и все, что меня окружало. На солнце в этой пустой серой комнате видно столько пыли, что, кажется, вся моя жизнь состоит из нее одной. От вездесущего мельчайшего воздушного песка нарастала тяжесть в легких: они, должно быть, наполнены пылью на треть, как окурками сигарет в социальных рекламах против курения. Проникая по малости в сосуды, пыль носится по кровотоку, выискивает место посимпатичнее, попрезентабельнее, чтобы обустроить там гнездо в виде опухоли. А может, плюнет на «американскую мечту» и вместо злокачественного домика с просторным двором заселится в четырехкамерную квартиру-сердце. Бескультурная, вульгарная, она выведет лифт из строя, изуродует подъезд, и ведь дом начнет с годами бунтовать, пульсировать болью, моля коммунальные службы о помощи. А пыль удовлетворенно двинется дальше — повыше, чтобы смотреть на дело рук своих с люксового балкона да причмокивать дорогущим шампанским, пока другие по ее вине мучаются, страдают — и кашляют.       Здесь, на самой вершине социальной пищевой цепи, среди извилин-дорог, проложенных через густые леса чудны́х широколиственных деревьев с пышными лососевыми кронами, она понемногу соберет своих родственников, всех, кто хоть сколько-нибудь похож на нее, и снаружи, в обличающем свете, воздух будет видеться чистым, на деле являясь безжизненным, выпитым досуха. Пухлый мозговой рельеф понемногу станет худеть, оседать, как прижатое ладонями к донышку миски дрожжевое тесто. Пыль обоснуется здесь, подменит собою все, до чего сможет дотянуться: бесцветные порошковые извилины будут имитировать активную деятельность, в венах медленно — из-за комочков — будет проталкиваться прах, забирать из каждой клеточки последние соки, но не давать ничего взамен. Иссушенные органы начнут осыпаться, как плохо побеленный потолок, и в итоге превратятся в ничто, как и кости, обтянутые не более вечной бумагой, что пронизывают песочные вены. Простыня тяжко опустится на гору остывшего пепла, занимающего эту кровать. Сквозняки по незначительной толике десятилетиями будут из-под нее выносить человеческий прах и вновь наполнять эту комнату пылью…       Вот как она появилась.       Вот почему она вечна.       Кажется, я обречен…