Viva la vida

Обычное дело — перегнать тачку из одного города в другой, но у начальника Джеромо — Антуана — на это не оставалось времени. Улетал в командировку, а тачка нужна была его сестре для фотосета. — Развеешься как раз, — сказал Антуан, играя ключами. — Переночуешь в той маленькой гостинице, где мы как-то прятались от дождя, помнишь? Когда мотались за моллюсками. — Где вся улица в олеандрах? — Да! И свежий кофе, какого даже тут не найти. Джеромо согласился — в конце концов, у него все равно были выходные, день туда, день обратно, к тому же, Антуан выдал щедрые премиальные. В бардачке он нашел очки от известного бренда, хмыкнул и надел их — с Антуана не убудет, а Джеромо хоть раз почувствует себя хозяином жизни в спорткаре, приобретенном на выставке, в очках с крокодилом на дужке и с ощущением, что ему не надо вставать завтра в шесть утра. Что он может наслаждаться потраченным на себя временем и деньгами. И Джеромо наслаждался, двигаясь по серпантину с морем внизу и с соленым ветром вверху, в салоне спорткара с откидным верхом. «Наслаждайся жизнью» — внушало радио, и он улыбался, отстукивая ритм пальцами по колену. Остановился, как и планировал, в городке, где на каждом балконе можно было увидеть горшки с вереском и лианы глициний, а почти у каждого дома росли магнолии и бордюры тонули в гибискусах. Не город, а замерший во времени, законсервированный кусочек другой жизни, где даже голуби никуда не спешили, рассыпаясь под ногами огромной живой чечевицей. Приняв душ и сменив футболку на свежую рубашку, Джеромо постоял у зеркала, убеждаясь, что его внешность соответствует спорткару — эдакий почти миллионер на уикэнде. Сегодня в Ницце, завтра в Париже, такому ничего не стоит заехать в эту дыру во время путешествия только чтобы поностальгировать. Собственно, эту легенду он и придумал себе, пока ехал по набережной, высматривая развлечение на вечер. И очень скоро нашел — облокотившись на каменное ограждение стояла богиня. Правда, когда Джеромо вышел из машины и приблизился, выяснилось, что богиня имела тот же набор половых признаков, что и он. — Вы шарфик уронили, — сказал Джеромо, богиня повернула к нему лицо, и он понял, что это все неважно. Когда глаза цвета горячего шоколада — неважно. Когда ключицы будто вылеплены руками Пигмалиона, а улыбка досталась от Афродиты — неважно. — Спасибо, — сказала богиня, забирая из рук Джеромо цветной шелк, складывая его в полосу и затягивая на длинной шее. — Я и не заметил, как он улетел. — Зацепился за куст, а я как раз проезжал мимо… Давно вы тут? Решили тоже посмотреть на закат? Как же жарко сегодня! Богиню звали Винсенте. Короткий топ, шорты из секонд-хенда и стоптанные сандалии говорили о том, что он, скорее всего местный, но Джеромо не покидало чувство, что это все не его. Такие длинные ноги должны ходить только по подиуму, а не по песку и стертому камню узких улиц, такие длинные волосы, породистое лицо, скулы, глаза, чувственный рот — только для обложек журналов. Сердцебиение учащалось — вот же, вот же она, ракушка с  жемчужиной, которую повезло найти среди камней и мусора. Джеромо не был геем в полном смысле, но это про него всегда говорили, что он трахает все, что движется. — Ты красивый, — интимным шепотом произнес он, выхватывая у ветра темную прядь Винсенте. Тот замер, глянул на него искоса — наверное, не ожидал такого резкого перехода с обсуждения погоды на флирт, затем улыбнулся совершенно открыто и очаровательно, и от этой улыбки Джеромо поплыл — это незаконно, так улыбаться. Винсенте не надо было уламывать на прогулку по набережной, на кофе в тени магнолии, а потом на мороженое, — и дурак бы заметил, как он наслаждается оказанным вниманием. Вряд ли в такой дыре кто-то мог составить Джеромо конкуренцию. Даже без спорткара. — Почему ты до сих пор здесь? — поинтересовался он лениво, откинувшись на спинку плетеного стула. — С твоей внешностью, ростом, с такими ногами, — не удержался и вздохнул, — тебя бы взяли в любое агентство. — Я боюсь больших городов, — легко ответил Винсенте, откидывая с плеча волосы. — Там слишком много людей, а человека — нет. Я боюсь потерять там себя. — Ты романтик, — заметил Джеромо. — Иногда. Когда есть с кем… Но если говорить серьезно, то я никого там не знаю. Я думал над тем, что не всю же жизнь мне жить здесь, нужно заняться чем-то, что будет приносить доход, но я ничего не умею. Я окончил школу, но не поступил в университет, потому что ухаживал за больным отцом. Отец умер, но мне уже не хочется поступать. — Я могу познакомить тебя кое с кем, — сказал Джеромо, веря сам в свои слова. — У меня много знакомых в этой сфере. Фотографы, модельеры, дизайнеры. Хочешь поехать со мной завтра? — Вот так взять и поехать? — продолжая улыбаться, сощурился Винсенте. — Иногда нужно уметь говорить не только «нет». Когда хочется. Винсенте повел узкими плечами и опустил голову, пряча улыбку — смутился. Весь вечер они катались по набережной, а как только повсюду зажглись фонари, Джеромо, припарковав спорткар у гостиницы, взял Винсенте за руку и повел за собой в одну из узких улочек. Где-то под крышей заросшего плющом и вьюнками дома надрывалась романсом гитара, с абрикосового дерева сыпался мелкий сор прямо им на головы, сладко пахло ночными фиалками, пиццей и костром, который жгли мальчишки во дворах. Винсенте смеялся, уворачиваясь от поцелуя, но спустя минуту сам сдвинул руку Джеромо на свою задницу. — Я давно ни с кем не был, — точно извиняясь, сказал он, но с такой горячей, пошлой интонацией, что Джеромо перестал думать о чем-то кроме его плоского живота и крепких ягодиц в ладонях. В маленькой гостиничной комнате, где ветер трепал тонкую прозрачную штору, он раздел этого парня, похожего на картину из Лувра, ту, на которой танцевали нимфы, парой нетерпеливых, быстрых движений. Правда, все равно полюбовался мельком на сброшенные на пол трусы — стринги-сетка, с красной каймой, которые с нежным образом Винсенте не вязались никак. Но думать об этом было некогда, Джеромо целовал шею с неразвязанным шарфиком и порывался прикусить кожу над ключицей, но сдержался. Ровно до момента, пока во рту не оказался маленький твердый сосок. — О, мой Бог! — в его короткие волосы зарылись пальцы Винсенте, надавливая на затылок, и он обхватил сосок губами плотнее, но вместе с тем мягче, чередуя затем посасывания и ласки языком. Гладкую, загорелую, отполированную солнцем кожу хотелось целовать, вылизывая все обнаруженные ямочки и родинки, водить носом по плоскому животу, дышать запахом тепла и пота, что очень скоро проступил на ней. Джеромо сам был мокрый и липкий от духоты, он не помнил, был ли в номере кондиционер, но даже если бы был, то он не смог бы прерваться, чтоб включить его. Оторваться пришлось, чтоб найти резинку и смазку в сумке с вещами. Едва не порвал ее вместе с упаковкой — так торопился. Винсенте, вытащив резинку из фольги вместо него, обхватил ее губами, как недавно Джеромо обхватывал его сосок, сел на пол у кровати и недвусмысленно обвел края резинки ногтем. Джеромо шагнул к нему и сжал зубы, когда Винсенте взял у него в рот, смыкая губы у основания члена вместе с латексным кольцом. Хотелось повторить — о, мой Бог! Но Джеромо только хрипло постанывал, пока Винсенте имел его своим ртом. Сквозь резинку ощущалось не так остро, но в презиках он находил особый «шарм» — они всегда были связаны в его понимании с одноразовым сексом. Вот такими одноразовыми шлюшками, которые, притворяясь святой невинностью, сначала говорят, что у них никого давно не было, а потом надевают резинки ртом и захлебываются слюной, принимая в этот рот его член. Выходит, не такой уж он и простой, этот Винсенте. Рабочий, умелый ротик. Растянутая тонкими пальцами дырка — сам себя трахал ими, пока сосал. Разве не находка? Джеромо, подняв его, толкнул на кровать, выдавил — с избытком — прохладную смазку в ладонь, размазал по латексу, мазнул между раздвинутых длинных ног и усмехнулся — а сандалии так и не сняли. На постель, в обуви — фу, как пошло. Фу, как пошло и… как же это заводит. Винсенте коротко, хрипло вскрикивал, пока его трахали. Лез руками к шее, царапал ее ногтями, пытаясь развязать узел, но каждый раз бросал это и впивался ими в плечи Джеромо. Кусал губы, — не свои — сжимал его бока коленями, потом скрестил ноги на его пояснице, но они все время соскальзывали, и он сдался, так и оставшись лежать раскрытым под ним, как распятая на бархате коробки коллекционера тропическая бабочка. Выйдя из душа, Джеромо приласкал взглядом обнаженное тело на кровати — чистое искусство. Даже в обуви. Даже с растрепанными волосами и высохшей спермой на животе. Даже вот такое использованное. От последней мысли ему стало муторно — мерзкое сравнение. Разве это так? Но он все равно почему-то оделся и покинул номер, не дожидаясь, пока Винсенте проснется. Хотел оставить денег на такси, но передумал, и попросил дежурного администратора сделать это, когда спустится вниз. Чтобы не решил, что ему заплатили. Джеромо было паршиво, но он затолкал это ощущение поглубже. Никто парня насильно не укладывал в кровать. Сам захотел. Пусть вообще радуется: в его жизни, в этом убогом городишке, случилось что-то вот такое случайно-красивое, страстное, яркое. Будет, что вспомнить. Впрочем, оказалось так, что Джеромо и сам не один раз вспоминал это знакомство, причем во всех сладких подробностях, но горечь от собственного поступка сводила на нет все хорошее, что он помнил. И он снова повторял себе — что толку? Что у него общего с парнем из глубинки? Кроме использованного презерватива — что общего? О чем им говорить? Да и к тому же, Джеромо пообещал его познакомить с якобы существующими знакомыми из высшего света. По факту, с высшим светом он виделся только на таких вот приемах, где он сам тоже был в костюме, в лакированных туфлях, но в отличие от собравшихся не пил холодное шампанское, а разносил его. В тот вечер, когда рука в золотых колечках и браслетах сняла с протянутого подноса бокал он тоже был в роскошном костюме. Взятом напрокат. А вот белый комбинезон с открытыми плечами на богине, что улыбалась ему, явно был сшит на заказ. Джеромо застыл: — Мы знакомы? — Скорее всего нет, — ответили ему, но солнечная улыбка сказала «да». — Я обычно запоминаю все, что может показаться важным. Богиня ушла, улыбаясь уже окликнувшему ее мужчине — взрослому, статному, с такой же открытой улыбкой, а Джеромо, звеня бокалами на подносе, обернулся к рекламному плакату у входа в зал, где шла встреча «высшего света». С плаката, — рекламы бренда, — стоя на набережной забытого богом и временем городка ему приветливо махал шарфиком Винсенте. Именно тем, что пытался снять с себя, выстанывая комплименты его члену. Но не ему.