О пользе пиявок

Сказать, что кровать была неплоха, означало бы сильно погрешить против истины, более того – нанести ей смертельное оскорбление. Она была роскошна. Царственна. Восхитительна. Лаковые столбики красного дерева, поддерживающие балдахин. Прихотливо вырезанные цветы и птицы на высоком изголовье. Затканное золотом тяжелое алое покрывало. Поистине, кровать была достойна самых изысканных слов, что только отыщутся в английском языке. Но, вместо того, чтобы тратить слова, Хиггсбери опустился на стул в изголовье и звякнул о прикроватную тумбочку банку пиявок. Возлежащий под бархатным пологом джентльмен был не менее великолепен. Белые волосы обрамляли его бледное аристократичное лицо. Крючковатый нос выдавал в нём породу, одного взгляда на сей выдающийся шнобель хватало, чтобы сказать: вот он, рельеф благородства. Джентельмен был одет так, словно готовился к светскому рауту, а не к визиту лекаря, и разут. Туфли стояли в изножье, из-под брюк виднелись носки с вышитой монограммой – «М». Это был лорд Максвелл собственный персоной, хозяин впечатляющего особняка в меланхолично-позолоченном вкусе, увитого розами до окон второго этажа. В последнее время лорду нездоровилось. Никто не знал причины его недуга, и мало кому хватало бесстрашия взяться за лечение. Ходили слухи, что вкусы Максвелла весьма специфичны. Кое-кто шептался о его пристрастии к кровопийству, несколько более буквальному, чем положено владетельным лордам. Потому храбрецов, откликнувшихся на призыв о медицинской консультации, всё не находилось. И тогда сама судьба послала Максвеллу Уилсона П. Хиггсбери, талантливого, почти гениального по собственной скромной оценке лекаря, пользующего весьма экстравагантные методы. Пламя свечей придавало огромной спальне с теряющимися в тени стенами ореол таинственности. В неверном свете на лице Максвелла проступило сложное выражение, нечто среднее между неверием, омерзением и жалостью. – Вы намерены использовать…это? – наконец выдавил он, не отрывая взгляда от банки. – За гирудотерапией – будущее науки! – уверил его Уилсон и любовно погладил прозрачный бок. Оживившись, пиявки резвее заползали по стенкам, явно жалея о том, что не могут впиться в лекарскую ладонь прямо через стекло. Отличные, голодные пиявки, и оплата за лечение – а Уилсон не сомневался, что такой богатый и успешный джентльмен на нее не поскупится – была у Хиггсбери практически в кармане. Однако тяжелый взгляд лорда, обещающий вышвырнуть его взашей, если он притронется к крышке, несколько охладил его энтузиазм. И тогда Хиггсбери решил прибегнуть к крайнему средству. – «После операции хирург говорит лейтенанту Кендаллу: «Я пришлю к вам на ночь медсестру». Лейтенант отвечает чуть слышно: «Доктор, давайте как-нибудь в следующий раз, у меня сегодня всё болит». На последней фразе полагалось рассмеяться. Лорд Максвелл хранил гробовое молчание. Не меняясь лице, он поманил Уилсона к себе. – Это не смешно, доктор. Кажется, мне даже хуже, – сообщил он доверительно. – Позвольте мне высказаться прямо: я не позволю вам использовать на мне ваши…сомнительные методы, – в его голосе сквозила усталая снисходительность. – Корень всех болезней кроется в дисбалансе юмора, – насупившись, сообщил лекарь, и пересел на кровать. – Могу рассказать про скачки, и про вдову виноторговца, и… – Я знаю более эффективный способ поправить мое состояние, – перебил его лорд, сверкнув глазами. В следующую секунду он надавил Хиггсбери на затылок и запечатал губы не особо нежным, но более чем красноречивым поцелуем. И вот тут выяснилось, что лорд Максвелл умеет не только выставить себя в выгодном свете – он и целовался так, что у Уилсона перехватило дыхание. Весь его небогатый опыт мерк в сравнении с тем, с каким непринужденным изяществом язык лорда ласкал его рот, передавая с поцелуем привкус ягодного вина. Надушенный шейный платок благоухал цветами, запах этот кружил голову, горячее, томное чувство отдавалось в паху. Глаза Уилсона начали неумолимо закатываться. В этот миг он начисто забыл и о своих пиявках, и все анекдоты, вычитанные на последнем развороте «Таймс». Он забыл, в общем-то, обо всем на свете, и потому, стоило лорду Максвеллу разорвать поцелуй, сперва не сильно удивился перемене в своем положении. Ладонь лорда по-прежнему давила ему на затылок. И, конечно, Хиггсбери был очень невысок, но не настолько, чтобы головой доставать Максвеллу только до паха. Дав Уилсону время полюбоваться изяществом покроя, лорд Максвелл ловко расстегнул ширинку и сдвинул в сторону белоснежное белье. Перед глазами лекаря – аккурат на уровне губ – стоял член, порозовевший от прилившей крови. Не нужно было быть гением, чтобы смекнуть, к чему идет дело, но прежде, чем Хиггсбери успел раскрыть рот, набухшая головка уперлась ему прямо в губы. – Я чувствую, как силы возвращаются ко мне, – протянул Максвелл одобрительно. – Ваша юность оказывает на меня воистину живительное действие. – Нет, – возмущенно промычал Уилсон, – Нет-нет-нет, это совершенно не… – но что он имел в виду, «невозможно», «неприлично» или «невероятно, ваш метод совершит прорыв в медицине!» – Максвеллу узнать не довелось. Надавив лекарю на затылок, он блаженно вздохнул и откинулся на подушки. Уилсон попытался было придать своей раскоряченной позе хоть толику изящества, или, по меньшей мере, удобства, но не тут-то было. Неодобрительно цокнув языком, лорд Максвелл ткнул его коленом под ребра. Тычок вышел болезненный, джентельменские колени оказались острыми. Мысли вплывали в сознание Уилсона и лопались радужными пузырями. И тут произошло нечто непредвиденное – в нем взыграла профессиональная гордость. Так, значит? Уилсон на пробу лизнул головку и обвел языком по кругу, подражая движениям языка Максвелла во время поцелуя. Скосив глаза наверх, немного сжал челюсти, так что зубы слегка впились в бархатистую кожицу. Лорд подавился вдохом и, обхватив затылок Уилсона обеими руками, вгоняя член глубже. Из глаз лекаря брызнули искры, дыхания резко перестало хватать. Так, значит? Не нравятся вам мои методы? Влажные причмокивающие звуки наполнили комнату. Уилсон задвигал шеей, самозабвенно, словно сосал ярмарочное яблоко в карамели, из тех, которые всегда хочется, но никогда не выходит взять в рот целиком. Уголки губ у него покраснели, от нижней губы потянулась и лопнула ниточка слюны. Сглотнул, сдавливая упругую головку, из горла лорда вырвался стон. Ухоженные пальцы ухватили его за волосы, не давая отстраниться, Хиггсбери издал влажный задыхающийся звук и сжал себя через белье. Облегчения это почти не принесло, чужой член толкался ему в глотку, перекрыв доступ кислороду, и лекарь непременно оценил бы иронию ситуации, но, по счастью, в этот самый миг выдержка изменила лорду. Уилсон даже сглотнуть не мог – струя семени ударила ему прямо в горло, он сомкнул губы крепче, не желая выпускать пульсирующей плоти. Осознание того, что он только что сделал, доходило до Уилсона медленно. Настолько медленно, что лорд Максвелл успел отдышаться и, кряхтя, ухватил Хиггсбери под мышки и принялся тянуть наверх, уравнивая их в росте. – В следующий раз, Хиггсбери, это вполне может закончиться если не непредумышленным убийством, так сердечным приступом, – проскрипел он, уложив лекаря себе на грудь. У него даже шейный платок не сбился, и восхищение в Уилсоне окончательно перебороло возмущение. Утерев губы, он выпрямился, устроившись у лорда на коленях, и заявил: – Я предлагал более консервативные методы. Максвелл покосился на банку с пиявками, содрогнулся и, прежде чем лекарь начал развивать мысль, прибегнул к собственному проверенному методу. Щеки его заливал здоровый румянец, и, отвечая на поцелуй, Хиггсбери подумал с удовлетворением, что, как ни крути, он чертовски хороший лекарь.