Ужин для моего тщеславия

      Тянь чувствовал себя Алексом, избивающим старика, насилующим девушку и вгоняющим каблук в горло псине. С размаха, жадно, до упора. Она рычала, скулила, скалилась на него острыми клыками, жадно глотала воздух, пытаясь вернуть его обратно, в лёгкие.       - Ещё немного, малыш Мо, потерпи.       Голос окутывал комнату, обманчиво сладко пробираясь в уши, лаская барабанные перепонки. Он медленно, словно змея, заползал в голову, обходя все преграды и запреты, и, казалось бы, не нанося вреда. Истинные намерения способен был выдать только взгляд. Чёрный, прокуренный и бездушный. Шань терпеть его не мог, от него скрипели кости, дрожали пальцы и появлялись кровоподтёки.       Рыжий ненавидел эту бездну, но каждый раз пытался в неё заглянуть. Быть может, там есть хоть что-то человеческое, слабое и уязвимое. Нет. Там не взрывались звёзды, не сталкивались планеты и даже метеориты не пронзали бескрайнюю космическую мглу. Абсолютная пустота, чёрная дыра, которая уже миллион световых лет поглощала тьму, переваривала тьму и порождало тьму.       Там действительно лишь тьма.       Тело как разбитая ваза. Куски плоти не собрать, не соединить воедино. Шань сплюнул кровь, пачкая идеальный пол в идеальной тяневской квартире. Хэ был идеальным учеником, идеальным парнем, идеальным мудаком. Он идеально ходил по коридору, словно по подиуму, идеально улыбался, иногда заходился в идеальном, звенящем смехе, с сарказмом поднимая идеальные брови и также идеально опуская их. Это малая, малая часть его идеальности. Тянь умел идеально бить в солнечное сплетение, бить так, что перед глазами проносилась вселенная, а земля уходила из-под ног, как когда-то из-под ног ушла Пангея. Его пальцы идеально сжимали горло, цепко, безжалостно и неотвратимо.       Шань терпеть не мог этого мудака, а Хэ отвечал ему болезненной садисткой одержимостью, в которой перемешались ненависть, привязанность, помешательство и что-то ещё. Рыжий не знал последний ингредиент, да и не пытался узнать. Какая, к чёрту, разница, если рано или поздно что-то сломается. Либо тело Шаня, либо его психика.       - Ненавижу твой взгляд, Шань, - усталый тон, пустой взгляд и холодные пальцы, - почему ты…       Тёмные брови сошлись на переносице, на секунду, лишь на секунду взгляд Хэ обрёл что-то земное. Тоска, отчаяние, боль. По спине Шаня пробежались мурашки. Уничтожить, разорвать, макнуть головой в самые негативные эмоции, утопить в них и оставить бездыханное тело на поверхности. Ха, наверняка вода станет чёрной, как дёготь.       - Потому что ты мудак, Хэ, ёбаный мудак, - редкие рыжие ресницы трепетали, выдавая состояние Шаня, - и жизнь у тебя уебанская, и сдохнешь ты как уебан.       Долгий, пронизывающий взгляд. Бездна всматривается в пустыню, в засохшую глину, в череду камней, крепких, сдавливающих грудь, непробиваемых. В бездне нет ничего материального, не за что хвататься, нечем дышать. Там нет пространства и времени.       А пустыня жива.       Сквозь неё пробьётся кустарник, под грудой камней возникнет родник, вода просочится наружу и пропитает сухую глину. Там дует горячий ветер, в самом низу пылает ядро, а сверху куполом растянулось небо, серое, голубое, красное, жёлтое, бескрайнее небо. А когда станет нечем дышать – боги даруют ей дождь.       Тянь всегда это видел.       А теперь заметил и Шань. Хэ не станет великим, не возглавит компанию, не поставит мир на колени. Уважающие его люди исчезнут, образ рассыплется, как карточный домик, а пугающая бездна поглотит его самого. Жалкого, одинокого, безмолвно кричащего. Жалкого настолько, что даже о помощи попросить не в состоянии.       - Это не я сейчас лежу на полу, не я истекаю кровью и не я смотрю таким взглядом.       Тело – марионетка. Изломанное, забитое, безвольное, но движущееся. Шань поднялся. Рвано, как в замедленной съёмке. Боли уже не было, она пересекла определённую черту, называемую лимитом, и покинуло сознание, оставив оголённую, заострившуюся душу один на один с бездной.       - Мне тебя не жаль, Тянь, не жаль, правда, - рыжий подошёл к нему вплотную, опалив белое, как полотно, лицо дыханием, - и я тебя не ненавижу.       По лицу Хэ прошлась судорога, по непоколебимой поверхности бездны прошлась рябь.       - Я к тебе ничего не испытываю.       Тонкие губы извернулись в усмешке. Пустыне плевать, сколько дерьма ты в неё выльешь, она поглотит, переварит, а затем вернёт всё на круги своя. Иссушит, выжжет глаза и обглодает кости. Тянь выглядел спокойным, безразличным. Но Мо знал, о, дьявол, он ЗНАЛ. Там скрывалось отчаяние. Оно пряталось в изгибе губ, в густых тёмных ресницах, в мягких волосах. Оно сковало всё тело, начиная от икр и заканчивая кончиками ушей. Сердце замедлило свой ход, болезненный холодок слишком сильно сжал его. Идеальный образ скоро разлетится на куски и всех обольёт зловонным мусором и грязью.       Хэ больше не было. Он слился с квартирой, с воздухом, с пустотой. Оболочка, бледная, иссохшая стояла перед Шанем. Её так легко сломать. Один удар – тело полетит на землю. Второй – кровь окропит мраморный паркет. Красное на сером, ему подходит. Третий удар выбьет воздух, он уже мёртв, зачем ему лёгкие? Четвёртый удар разобьёт висок, пусть бездну зальёт кровь. Пятый удар сломает ноги, не позволит сбежать. Шестой – вскроет грудь, остановит сердце и извлечёт сломленную душу. Седьмой удар эту душу раскрошит. Больше не будет Тяня, Хэ, мудака и уёбка. Будет лишь плоть на прозекторском столе, объект для изучения.       Но Шань не станет наносить последний удар, даже первый не станет. Он не будет добивать его, не будет ломать последние кости и иссушать душу. Он не мудак, не уёбок, не Тянь. Хотя нет, всё же он немного мудак. Рыжий поднял руку, слабо поморщился и ударил Хэ прямо в висок. Брюнет мог увернуться, мог заблокировать удар и ударить в ответ, но не стал. Он безвольно упал на пол, приложившись головой о паркет, и закрыл глаза.       О, боги, Тянь даже убить себя позволит.       Будто пыль, Мо опустился следом, сел на изломленное тело, приблизился к лицу Хэ. Бездна, бездна, бездна, бездна во взгляде. Миллионы, миллиарды световых лет пронзали разум рыжего, впивались в него своими неосязаемыми когтями.       Плевать, Шань больше не боялся. Сухие губы нашли губы Тяня. Такие же сухие, только холодные, плотно сжатые. Мо делился жаром, делился дождём и родником, делился ростками и разрушенными временем скалами. Физической, моральной, Мо делился болью. Горячие губы сжимали холодные, обхватывали их, истязали, кусали. Они не позволяли уйти или забыть, не позволяли перестать дышать, не позволяли умереть.       Дрожащие ладони обхватили голову Шаня, притянули его ещё ближе, плоть к плоти, дыхание к дыханию. Тянь, Хэ, уёбок, мудак снова задышал, его сердце пустилось в унисон с сердцем Мо, к чёртовой матери ломая все барьеры и страхи. Горячее тело рыжего, его наглый, давящий на внутреннюю сторону щеки язык и грубые руки, оставляющие на бледной шее царапины.       Тянь дышал, дрожал, цеплялся до последнего. Бездна тянулась за лучом, за камнями, за глиной. Позволь мне, дай…       - Прошу…       Тихий, сломленный голос. Мо позволит, даст и одобрит просьбу. Этот мудак нуждается в нём, только в нём. Зависимый и сломленный, сделающий всё, что угодно, только бы Мо его не оставил. Тщеславие затопило разум рыжего. Перебить его могло только болезненное возбуждение, пронзившее тело, как ржавый меч. Медленно, болезненно, уничтожающе.       Руки Хэ, его язык и толкающие вверх бёдра. Лавина безумия обрушилась на Шаня, он сам стал лавиной. Тянь до звёздочек перед глазами сжал плечо Мо, отбрасывая его в сторону и накрывая его тело своим.       Бездна, бездна, бездна, возбуждение, обожание. Там было что-то ещё, не окрепшее, жалкое, забитое. Шань видел это в глазах брюнета, видел, но не стал разрушать. Это окрепнет, станет сильнее и покажется ему вновь. Возможно, Мо даже позволит этому случится.       Кожа к коже, плоть к плоти. Тянь касается Шаня, Шань касается Тяня.       Возбуждение невозможно терпеть, оно давит, требует к себе внимания.       - Уёбок, сделай что-нибудь.       И Хэ сделал. Вошёл резко, грубо и болезненно, крепко сжимая покрытые родинками бёдра, покрывая дрожащие веки поцелуями. Жар, общий для них обоих, распространился по комнате, сжигая всё на своём пути. Мо знал, что это безумие, но не мог остановиться. Толчки, рваные выдохи и болезненные поцелуи.       Когда взойдёт солнце, Шань вновь посмотрит в бездну.       Она посмотрит в ответ, а затем свернётся калачиком у его ног и выпустит наружу что-то тёплое, приятное и слабое. И только Мо решать, сжать ли это до болезненного хруста или же вытащить наружу, согреть и позволить окрепнуть.