С головой или на щите

Серые камни уходили глубоко в море. Те, что скрывались под волнами, сточила вода и время, стерла все пугающие черты; те, что стояли на суше, напоминали плавящиеся на солнце грубые восковые изваяния, все, как один, тянущиеся руками вверх. Защищающий ведущие наверх ступени пантеон, был разнообразнее. Он провел по обезображенной каменной голове, обращенной к путнику, кончиками пальцев и стал подниматься. Не удержался. Обернулся. Казалось, от него сбегает целая армия, сраженная ужасом, съедаемая морем - на каменных лицах он видел вечный страх, и бесконечный безмолвный крик зазвенел в ушах, заглушая прибой. Существо, которое видело все это у своих ног, вызывало в нем дрожь. Чем дальше от берега, тем камень больше уступал цветущим, дурманящим садам, тем жарче палило солнце. Утерев пот со лба, он огляделся через отражение - из олеандровой тени поползли черные змеи: вверх, выше по холму. Значит, он на правильном пути. Путь наверх был тяжелым. Подгоняли только взгляды каменных изваяний, которые он чувствовал спиной, и призрак, которого они видели. Наградой ему стал ласковый шелест олив и свежий запах лавра на вершине холма. Горячие листья под солнцем пахли - значит, их недавно кто-то потревожил. Значит, он может идти по следам. Змеи в отражении ползли через долину алых маков и небесных аконитов, и с каждым шагом ему хотелось припасть к земле. С каждым шагом его нож тяжелел, а веки закрывались сами собой, - ветер приносил ему уже не беззвучные крики, а слова проклятий, вопли и стоны; но из той, отчужденной земли, здесь же, в безопасном оазисе не было тех, кто боялся, ведь здесь не было врагов Его; все враги были изгнаны и заточены в тюрьму собственного тела, застывшего в камне. Нежный асфодель лег в руку. Он явился еще на берегу, надо было лишь смотреть - не глазами. Это зрение ему не нужно. От палящего солнца, светящего прямо в лицо, всё казалось закатно-алым. Он шел даже не на ощупь - на шипение, стрекотание ползущих совсем рядом змей. И не боялся. Когда его лицо накрыла прохладная тень, а змеиный гнев стал многоголосым, он опустился на колени. Нож, тянувший его к земле, стал совсем легким в протянутых руках. Невидимая сила смела его из ладоней, как осенний лист. Только послышался звон. Он бы стоял на коленях, сколько потребуется, он бы ждал до утра, но - Прошла ли вечность или мгновение до того момента, как мягкие губы коснулись его, потому что всё, что было до этого, было и не жизнью вовсе; ни жажды, ни голода, ни усталости тело больше не ощущало - только жар. И если бы не острые иглы, полные яда, пронзившие одна за одной его плечи, шею и лицо, он бы смог вечно молчать, вечно смотреть изнутри. Боль была шокирующей, но - на него обратились двадцать два драгоценных рубина, и он подумал, что если его судьба - навечно замереть, глядя на них, то это должно быть божественным благословением. Солнце сверкало на золотой чешуе змей, и голова горгона была освещена светлым орелом. С удивлением поняв, что не превращается в камень, что его кровь все еще горячая и кипит, больше закрывать глаза и лишать себя этой красоты он не захотел.