Алые всполохи подарят счастье

Наташа смеëтся заразительно, громко, закидывая голову назад и хватаясь рукой за стену. Она прикусывает красные губы, пытаясь заглушить смех, но лишь сдирает зубами помаду неровными полосами, и это не должно быть настолько красиво. Бело-рыжие волосы трясутся в воздухе, походя на всполохи пламени. Ванда сжимает ладони в кулаки, когда из кончиков пальцев начинают вырываться алые огоньки, и считает до трëх, надеясь, что еë глаза перестали искриться. Она даже не знает, почему Нат так смеëтся, — кажется, что Клинт просто бросил взгляд в еë сторону, приподняв бровь, и это что-то поняли только они двое. Тони бурчит про «таинственный Будапешт», уходя из гостиной, и Ванда остаëтся растерянно моргать, не зная, куда себя деть. Отчаянно хочется сделать какую-нибудь маленькую безобидную реальность, пока эта неловкость не пройдëт сама. Потому что с Наташей всегда есть недомолвки и скрытые смыслы. Всегда чувствуется какая-то тайна, которую ты не знаешь, стоит ли раскрывать. С Наташей всë всегда до невозможного сложно, но приятно. Ванда не знает, кто они друг другу — коллеги, знакомые, друзья? Значил ли что-то тот пьяный поцелуй на пустой кухне в час ночи, и как понять все нежные, будто случайные касания? Она теряется, ломает голову, порывается задать все вопросы прямо, не давая шанса отвертеться, но слишком не хочет рушить своими глупыми надеждами то непонятное, что выстроилось между ними. Когда Наташа успокаивается, Клинт уже ушëл, оставив девушек вдоëм, и на пару мгновений в комнате царит абсолютная, пугающе-звенящая тишина (сбежать в другую реальность хочется ещë сильнее). Нат наклоняет голову, осматривая Ванду с головы до ног, и ведьма чувствует себя неуютно с вьющимися после душа волосами, в огромной футболке и штанах с котятами. — Что такое, дорогая? — она подходит плавно, в лучших традициях шпионов и балерин — с идеально прямой спиной и мягкой поступью. Ванда чувствует, что не может отвести наверняка горящего взгляда от точëной фигуры, и быстро прячет руки за спину, когда ладони начинают гореть. — Я тут… завтрак готовлю… — голос хрипит после ночных кошмаров, во время которых всегда особенно сильно хочется просто прижаться к тëплому телу, вдохнуть сладкий запах крема и забыться в аккуратных прикосновениях нежных рук к голове и спине. — Выглядишь уставшей. Я слышала, как ты ходила под утро. Что с тобой? — она подходит ещë ближе, почти вплотную, выглядит действительно обеспокоенно, и Ванда позволяет себе на миг потеряться в глазах напротив. Наташа берëт еë за локти, мягко вытаскивая руки из-за спины, проводя ладонями по предплечьям, останавливается с чужими пальцами в своих. Она лишь немного вздрагивает от неожиданного света, когда с тонких пальцев срываются алые всполохи, рисуя неясные, но однозначно пугающие картинки. — Предатели, — Ванда хмурится и старается взять под контроль магию, уставшую от постоянных тревог и терзаний ведьмы. Вдруг мелкие искры начинают выводить в воздухе портрет, и Максимофф хочет прямо в этот момент провалиться под землю. Всë становится хуже, когда своевольная, сидящая где-то в глубине подсознания энергия показывает быстро сменяющиеся картинки всего, о чëм мечтает девушка, просыпаясь в холодном поту и тупой фантомной болью по всему телу. Наташа молчит. Ванда не решается поднять взгляд от их рук. Они всë ещë соединены, и это, наверное, хороший знак. По крайней мере, тëплое прикосновение немного успокаивает заходящееся в панике сердце. — Прости. Этого не должно было произойти. — Ванда, я… — она не даëт ей договорить, коротко взмахивая рукой и испаряясь в воздухе, как только улавливает нервные нотки в голосе. Она точно не хочет ставить девушку, в которую и так не должна была влюбляться, в ещë более неловкое положение. Ванда ходит по городу весь день, радуясь, что успела быстро появиться в комнате и переодеться во что-то более подходящее для почти минусовой температуры. Снег красиво падает на землю, оседает на волосах, и она хочет остаться в этом спокойном моменте. Когда она так же незаметно появляется в своей комнате под ночь, у неë горят щëки от лёгкого мороза, тонкое пальто совсем промокло, а волосы пахнут прохладой и талой водой. Спальня освещается тонкой полоской света, во всëм здании стоит непривычная тишина, и Ванда почти не касается пола, забираясь под одеяло в одном нижнем белье, боясь сделать неосторожное движение и потревожить сгущающиеся сумерки. Проходит от силы пара часов, когда она подрывается на кровати с горящей ладонью и першащим после крика горлом. Ей страшно, еë морозит, и она в отчаянии пытается натянуть одеяло выше, закрыться от темноты, от снов, от воспоминаний. Перед открытыми глазами проносятся картины прошлого, и Ванда не знает, сколько так сидит, чуть покачиваясь из стороны в сторону, пока дверь с тихим скрипом не открывается. Ванда, заметив тëмный силуэт краем глаза, готова нанести удар. Тëмный силуэт оказывается быстрее, обхватывая еë холодными руками и сжимая до синяков, пытаясь привести в чувство. — Тише, всë хорошо. Я рядом, я не отдам тебя им обратно. Тише, милая, тише. Просто дыши. Ванда узнаëт. Этот голос, этот запах, эту уникальную смесь холодной уверенности и такой всеобъемлющей заботы, что от тепла в груди начинает давить. Наташа рядом, Наташа гладит еë по мокрой спине и беспорядочно целует в висок. — Ты в безопасности, Ванда. Я тебя никому не отдам. Ванда глубоко дышит, и со временем еë сердце перестаëт так бешено биться, а голова больше не кружится от страшного сна. Еë всë ещë бьëт мелкая дрожь, и Нат прижимается губами к еë лбу, почти сразу вставая на ноги, но останавливается, когда Ванда из последних сил пытается удержать еë руки. Она не волнуется, что сейчас еë взгляд полон мольбы, благодарности и той глубокой любви, на которую она не думала, что будет способна. — Пожалуйста… не уходи, — голос сорван, и просьба едва ли громче шëпота. — У тебя температура, и я не думаю, что от кошмара. Ты весь день была на улице. Тебе нужно лекарство. Я схожу к себе и вернусь. — Я могу… могу с тобой? Не оставляй меня. Наташа смотрит на неë, беспокойно поджав губы, и она выглядит такой домашней, такой близкой и родной, что Ванде хочется просто прижаться к ней и хоть на короткое мгновение забыть обо всех ужасах, что преследуют еë по ночам. — Хорошо. Ванда отпускает еë руку только для того, чтобы натянуть футболку — ткань сразу же неприятно прилипает к влажной коже, — но она не хочет ходить под камерами в одном белье. В спальне Наташи ожидаемо мало вещей, хотя никто из них не делает это место действительно похожим на дом. Ванда садится на край расправленной кровати, там, где с матраса сбилась простынь, будто спавший очень сильно ворочался, — она вспоминает собственную постель, и в горле встаëт ком от осознания, что Нат, очевидно, тоже преследует прошлое. — Прости, что разбудила. Надо бы поставить звукоизоляцию— — Нет. Не извиняйся. Ты истощена кошмарами, почти не спишь. Я знаю, какого это. Вот, выпей, — она протягивает ложку с каким-то сиропом, аккуратно подставляя руку ей под подбородок, чтобы не пролилось, потому что пусть Ванда достаточно успокоилась, чтобы связано говорить, она начинает трястись сильнее. Наташа быстро закрывает банку и залезает под одеяло, придвигается к девушке, и просто притягивает еë за талию ближе. Ванда закрывает глаза, старается дышать ровно, но всë равно сбивается с ритма, когда чужая ладонь осторожно, безмолвно спрашивая разрешения, проскальзывает под ткань и ложиться на живот. — Всë хорошо? — Да… да. Спасибо, что рядом, Нат, — она разворачивается к ней лицом, вглядывается в темноте в черты лица; рука сама опускается на мягкие волосы. — Знаешь, Ванда, я понимаю, что сейчас не время, но мы не знаем, когда станет слишком поздно, так что… мне не нравится, когда мои любимые люди убегают, не давая договорить. На долгое, мучительное мгновение в спальне царит тишина, а Ванда, затаив дыхание, ищет в глазах ложь, но видит лишь нежность с каплей страха в глубине зелëных. — Любимые? — выдыхает, придвигаясь на миллиметр. — Да. Ванда целует еë. Она просто… наклоняет голову вперëд и накрывает еë чуть потрескавшиеся губы своими, запуская пальцы в волосы. Она целует Наташу, мать вашу, Романофф. И Наташа отвечает ей. Мир не останавливается на этом нежном, боязливом прикосновении, но что-то в нëм ощутимо меняется. Дышать становится легче. Снова появляется причина жить. Сердце гулко стучит под рëбрами от осознания. Ванда отрывается только когда чувствует, что вот-вот чихнëт. Наташа тихо смеëтся, прижимая еë голову к груди, целует в макушку и кругами гладит спину. — Люблю тебя, дурочка. И Ванда впервые за долгое время засыпает без кошмаров.