Повязки

      Он уверен, что все это — пыль жалкая мерзкого ветра, рассеянная между пальцами прикосновениями неумелыми, и Чжун Ли не вздрагивает неосознанно, прахом не ссыпается легким на его холодные руки.       У Тартальи пальцы окованы в шрамы, запястья в браслеты тонкие из вен собственных, в которых пульсирует боль замерзшего в бездне сердца. Не алая, из светлячков с гор далеких и лучей, рассекающих небо рассветное Заоблачного Предела, стекает кровь, иней лижет на коже сумрачной.       Тарталья хотел бы знать, когда все это кончится. Когда раны рваные на Чжун Ли перестанут быть для него прекрасными.       Он уверен иррационально, зная вопреки всему, что нельзя из Архонта снова стать человеком, нельзя умереть, потому что тело, вырезанное из блажи Селестии, похоже на механизм убийственный, в рамки произведения искусства загнанный.       Линии яркие вьются от ладоней к шее, петляя в узорах необъяснимых. Чжун Ли изменился, чтобы стать богом, Чжун Ли не может измениться, чтобы стать человеком.       Архонту недостаточно потерять свое сердце — поводок сладко-приторный, натирающий шею, источник бесчисленных сил. Потому что у Чжун Ли есть тело, тело инородное, без своего инородного сердца до сих пор не погибшее.       -Когда ты сказал, что тебе нужно уйти, я не думал, что ты вернешься таким.       Чжун Ли усмехается, и в этом жесте неземного больше, чем пыли в воздухе, в пламени свечи полыхающей неисчисленными отмершими остатками. Тарталья дышит шагами легкими к грани его возлюбленного.       -Каким?- в голосе Архонта смех, будто он читает его наизусть вслепую после пары секунд касаний.       -Побитым,- Тарталья язвит, на его коже нет брайля, но для Чжун Ли он такой же простой и открытый.       От святого в нем теперь одна лишь материя, покрытая трещинами медовыми на черном бархате. Он стягивает перчатки.       Чайльд касается чужих рук, вены в них пульсируют магмой, кристаллами огненными полыхают знаки. Сущность божественная напоминает ему землю адскую, вытащенную на свет.       Тарталья хотел бы знать, почему имена Архонтов так похожи на демонические.       -Сяньшен, с кем ты дрался на этот раз?       Он не хочет думать о том, что Чжун Ли делает это ради него.       Чжун Ли же с губ тонких кор ляпис крови слизывает и улыбается самозабвенно. Чайльд видит в этом истину очевидную, и проводит по скуле точеной пальцами. Один из богов Тейвата к ладони раскрытой сильней прижимается, поддаваясь приятной ласке.       Он отдал свое сердце Фатуи, но Предвестника не получил.       Раны почти незаметные косыми трещинами скользят по телу. Чжун Ли керамический, больше не обоженный, готовый разбиться в любой момент, излучает хлад бесконечный, но порождает жар.       Тарталья касается губами лба осторожно, проникаясь контрастами, и тянется к бинту, брошенному на кровать. Одеяло мнется, комкается под ногами.       -Руку дай.       Чжун Ли послушный, и Чайльд осторожно растирает зелье по поверхности сколотой. Он не уверен совсем в том, что это поможет, но не может заставить себя остановиться. Ткань белая окутывает предплечье.       -Как ты вообще можешь давать так избить себя?- он бурчит в пустоту, пытаясь избавиться от беспокойства.- Бывший Бог Войны... Без своего сердца ты больше похож на мутировавшего гео слайма.       Чжун Ли снова смеется, и Тарталья видит, что в груди у него ничего нет.       Бинт скользит аккуратно от плеч к вставкам ключиц, от них — к скомканным ребрам. Он знает, как это делать, научился за столько лет, помнит, как в моменты похожие Чжун Ли медленно накладывал на него повязки. Они кажутся инородными на теле угольном Архонта древнего, на его бледном теле же они кажутся чем-то непоправимо естественным.       Чжун Ли всегда поджимает губы, скользя ими по краям разорванным. Тарталья полностью ему противоположен.       -Если это сделал какой-то Руинный Охотник, то это даже не смешно. Разве ты недостаточно силен, чтобы уничтожить большую часть нашего мира?       Чайльд не может заткнуться, Чайльд слишком встревожен. Кончики его пальцев трясутся, оставляя неумело большие зазоры.       Он знает, с кем в очередной раз сражался его возлюбленный.       -У тебя нет дел в похоронном бюро? Люди резко прекратили умирать? Знаешь, с этим я даже могу помочь. Завтра возьму задание в какой-нибудь гильдии...       Тарталья останавливается, его легонько держат за руку, сжимая совсем чуть-чуть. Чжун Ли смотрит ему в глаза янтарем растекшимся, оплавленным солнцем и перемолотыми крылышками бабочек-гео. И Чайльд в очередной раз сходит с ума не из-за Бездны.       -Все в порядке.       Он чувствует, что держать себя в руках — та высшая категория, до которой ему не дотянуться. Ему не достать до спокойствия Чжун Ли, как до улетающих листьев, до ускользающих семян одуванчиков.       -Ты правда думаешь, что смотря на тебя сейчас, я с этим соглашусь?       Чертов Бог. Моракс — имя совсем не божественное, первородный обманщик с хладнокровной судьбой и скелетами тайн под океанами глади закопанных.       В радужках Чжун Ли нельзя узреть отражение, лишь всполохи тишины, перемешанные со вспышками нескончаемых умирающих звезд.       Архонт не может стать смертным. Не с такими глазами.       Чжун Ли тянет его на себя, обнимая со всей своей хрупкостью так крепко, что тела становятся чем-то невозможно единым. Сердце Тартальи стучит торопливо для них двоих.       -Все в порядке. Я никуда не денусь.       Чайльд отчего-то смеется, Чайльд в пыльные локоны пускает пальцы, выпуская бинт оставшийся теряться в простыни. Он скользит губами по артерии сонной, вдыхая аромат знакомый чая дегтярного, туманной изморози облаков и дыма вечернего ветра.       -Как будто я позволю пойти тебе куда-нибудь и там подохнуть. Если хочешь умереть, дождись, когда я сам тебя брошу.       -А ты меня бросишь?- голос бархатистый шепчет мягко ему на ухо, щекочет края.       Чжун Ли не человек, он не может им стать, не может прожить оставшуюся жизнь с Чайлдом и умереть от его рук не может. Но Чжун Ли рядом, обернись — и наткнешься, дотянись — и почувствуешь, как его сердце несуществующее для него рвется.       Уже не Архонт, не Дьявол все еще и точно не человек, но       Тарталья влюбился в Бога.       -Нет. Не отпущу и не дам исчезнуть.       Чайльд касается трепетно холодных губ, исчерчивая касаниями бинты. Боль по шрамам далеким вьется, сжевывая ощущения, и Чжун Ли подается вперед, делясь дыханием собственным из застывших легких.       У Чжун Ли раны сочатся воском горящих свеч, отражением закатных сонм и слезами выжженных светлячков. У Чжун Ли скребется внутри пустота.       И Тарталья поцелуем теплым передает ему сердцебиение вместо повязки широкой поперек груди.