Страх, заключённый в шёлк

Кеманкеш поднял красный платок и увидел невинные глаза своей новоиспечённой жены. Она была прекрасна: тонкие благородные черты лица, робкий взгляд жгуче-чёрных очей, пышные длинные ресницы, струящиеся до осиной талии тёмно-каштановые локоны, хрупкие округлые плечи, белоснежная кожа, на ощупь похожая на самый нежнейший шёлк. Кёсем Султан выбрала Великому Визирю в супруги красавицу из красавиц, таких девушек не было и в султанском гареме. Даже имя дочери шейха — Бейназ означало «нежность правителя». Мужчина тяжело вздохнул и оставил невесомый поцелуй на лбу юной супруги, как и предписывала мусульманская традиция. — Мой Господин, вижу, вас что-то тревожит. Вы не рады нашему никяху? — Рад. Просто я очень устал. Мне бы выспаться. — Но сегодня наша первая ночь. Я так ждала, волновалась. Не бросайте меня с моими страхами и ожиданиями. — Хорошо. Пройди за стол, выпей молока, вкуси сладостей, которые я приказал приготовить для тебя, — протянул Бейназ руку и усадил на подушки, лежавшие вокруг низкого круглого турецкого стола. Пока девушка наслаждалась угощением, Визирь подошёл к окну, сцепив руки в замок за спиной. Эта женитьба была ему в тягость, ведь все его мысли много лет занимала совсем другая женщина, которую он страстно и трепетно желал до боли, до дрожи в кончиках пальцев. Эта запретная любовь забрала все его душевные силы, его храбрость, его покой. Каждый раз, когда Кёсем Султан проходила мимо, оставляя в воздухе тонкий шлейф своего аромата, гордо подняв подбородок и демонстрируя изящную осанку, он смиренно опускал голову, чтобы она не заметила в его глазах тот огонь, который мог сжечь их обоих дотла. — О нас идут дурные слухи, Кеманкеш. Ни тебе, ни мне, ни моему сыну-Повелителю это не во благо. — Что я должен сделать, чтобы прекратить их? — Жениться, — её голос предательски дрогнул, а его взгляд растерянно остановился на узорчатой решётке небольшого окна. — Если так нужно… — Нужно. Я хочу, чтобы ты обрёл своё счастье. Пусть зажжётся огонь в твоём семейном очаге, пусть голоса сыновей и дочерей наполнят твой дом. — Я уже счастлив рядом с вами, Султанша. О большем и не мечтал никогда. Каждый из двоих понимал смысл этих кажущихся безобидными слов, за которыми крылось так много. Ему было больно расставаться с мечтой, ей — отпускать его. Дело было не столько в дворцовых пересудах, сколько в них самих. Однажды от безысходности она решила возвести между ними стену — высокую, крепкую, непробиваемую. Предстоящая свадьба была первым камнем, заложенным в это оборонительное сооружение. — Решение принято. Через две недели состоится твой никях с дочерью шейха Эмира Эдебали. Мой свадебный подарок — личная резиденция Великого Визиря, каковой никогда не было у твоих предшественников. Отныне ты можешь работать и принимать важных гостей там, где будешь жить. — Вы хотите отдалить меня от себя? — Это пойдёт на пользу твоей репутации. Больше никто не сможет сказать, что ты держишься за юбку Кёсем Султан и потакаешь её капризам. Конечно, мы будем видеться, но уже не так часто, как раньше. Этот разговор состоялся четырнадцать дней назад и вот сегодня он уже был женатым человеком. Словно раб, которому предстояло выполнить непосильное задание своего господина, он с тоской посмотрел на супружеское ложе, застеленное белоснежными шёлковыми простынями. «Только ради вас, Кёсем Султан. Только ради вас», — с этими мыслями он взял Бейназ за руку и повлёк за собой. Валиде в эту ночь не сомкнула глаз, до рассвета вглядываясь в тёмный горизонт. Её душило острое чувство, сдавливавшее грудь и не дававшее дышать. Накинув на голову белый платок, она опустилась на ковер для молитвы. «Аллах, прими мою жертву. Сегодня я вырвала из груди своё сердце, чтобы оно никогда больше не застучало при виде того, кого мне нельзя любить». Шли дни, недели, месяцы. Молва стихла, а боль нет. Иногда она становилась невыносимой, скручивая мышцы и кости, поражая как чума разум и душу. Одиночество. Когда ты протягиваешь руку на соседнюю подушку, а там всегда пусто. Когда нужно сказать «люблю», но некому. В те дни, когда тоска поглощала её целиком, Султанша надевала своё самое строгое платье, самые изящные украшения и ехала в дом Великого Визиря по «неотложным делам». — Рад вас видеть, — на устах появилась улыбка, такая родная, такая необходимая. — Мне нужно обсудить с тобой некоторые проблемы. Только я… только я не знаю, с чего начать. — Начните с того, что важнее всего. Она что-то говорила, доказывала, спорила, но каждое её слово было пустым, бессмысленным. Она приехала только для того, чтобы видеть его, слышать, осязать. С годами на лбу Кеманкеша появилась глубокая мимическая морщина и каждый раз, когда он хмурился, она изгибалась и прорезала его кожу. В бороде совсем недавно появилось несколько седых волосков — время никого не щадило. Жизнь проходила мимо неё, мимо него, будто счастье было создано для других, не для них. Вот он протягивает ей какие-то бумаги, и она смотрит на его крепкие жилистые руки, чувствуя, как теряет контроль над собой. — С вами всё в порядке? — Не знаю. Ты когда-нибудь чувствовал страх, который сковывает всё твоё существо, словно огромные железные тиски? Страх умереть и не сделать, не сказать самого важного в жизни? Страх сказать, а потом пожалеть? — Каждый день. — И как ты борешься с этим? — Как воин, который готовится к самой важной битве в жизни. Ведь мужество — это не отсутствие страха, мужество — это полный контроль над ним. Когда ты можешь собрать все свои сомнения, дрожь в коленях, огонь в сердце, пульс в висках… Ты берёшь это всё, сжимаешь и загоняешь глубоко-глубоко, пряча даже от самого себя. Каждодневный мучительный ритуал. Ты затягиваешь завязки на рубахе и страх собирается в комок, застёгиваешь кафтан и он спрессовывается в большую чёрную точку, с каждой пуговицей всё сильнее и сильнее, пока не поместится в самом укромном уголке твоего тела. Он живёт там, пульсирует, ноет, как свежая колотая рана. Только безумец лишён чувства страха. Бесстрашие — прямой путь к гибели. — Как бы этому научиться. — Это не сложно, стоит только попробовать. Через два месяца пришла счастливая весть о беременности Бейназ. — Ты станешь отцом, и твоя жизнь полностью изменится, Кеманкеш. Ты рад? — Наверное. Я не думал об этом. — Все мужчины радуются наследникам, — Кёсем отвернулась, чтобы не показывать свою боль. — Радость бывает только тогда, когда дети рождаются в любви. В моём случае, я осознаю лишь когда прижму ребёнка к груди. — Ты не счастлив в браке? Разве я не сосватала тебе лучшую девушку Стамбула? — Я всегда с благодарностью буду принимать всё, что исходит от вас. Но не просите у меня большего, умоляю. Каждый раз, каждую их встречу, стена, которую Кёсем тщательно отстраивала год за годом, рушилась, теряя камень за камнем. Что бы она не делала, связь с Кеманкешем была нерушима. Словно связанная, она шла за ним, какую бы дорогу он не выбрал. Сын Хан родился холодной зимой, когда в Стамбуле был сильный снегопад. Визирь прижал его к груди и ощутил, что все его жертвы были не так уж напрасны. Потеряв надежду на любовь, он познал великое счастье отцовства. Маленькие ручки теребили мужчину за длинную бороду, а карие как у отца глаза неотрывно следили за блестящими пуговицами на кафтане. — Сынок, ты дал мне силу, надежду, утешение. А я дам тебе корни и крылья, чтобы ты взлетел так высоко, как твоему отцу никогда не подняться. Снова эти взгляды, это тягостное, отравляющее разум молчание. За последние три года Кёсем Султан стала суровой и безжалостной. Похоронив старшего сына и возведя на трон младшего, она словно окаменела. — Всех, кто виновен в заговоре, казнить! — сказала тоном, не терпящим возражения. — Но среди зачинщиков есть шехзаде — брат Повелителя, любимые мужья ваших дочерей и заботливые отцы ваших внуков, — как бы между делом, напомнил Кеманкеш. — Тем более. Не пройдёт и месяца, как я снова выдам их замуж. Есть Паши, чья поддержка необходима мне как воздух. — Это жестоко. — Что? Кто ты такой, чтобы осуждать меня? Думаешь, если ты все эти годы был рядом, имеешь право давать мне советы? Я Великая Валиде Кёсем Султан, а ты всего лишь жалкий раб в моём услужении! Завтра тебя не станет, и никто не заметит. Тысячи таких как ты ждут своей очереди. Уходи! — бумаги веером полетели с письменного стола, разбилась вдребезги стеклянная чернильница, расплескав по полу синие кляксы. Кеманкеш не обиделся. Этот гнев был ей необходим. Ярость — вода, которой она наполнила глубокий ров, разделявший их. С того дня крики и ссоры между Великим Визирем и Султаншей вошли в привычку. Иногда он даже помогал ей, находя причину для очередного раздора. Так было проще удержаться, не переступив ту тонкую грань, которая разделяла их. Однажды она кричала так, что Кеманкеш не выдержал и протянул свой острый нож-клинок. — Давайте, убейте меня, — взял её руку и приложил наточенное остриё к тонкой коже своей шеи. Одна секунда и всё закончится. Освободитесь от этой муки и мне даруете свободу. Я больше не могу, не вынесу. Моя душа, мой разум, моя плоть горят в адском пламени, от которого нет спасения. Кёсем проглотила ком, подступивший к горлу. Нервно дёрнулась. Остриё случайно вошло в живую плоть и высвободило струйку ярко-алой крови. Выражение лица сразу изменилось: сожаление, растерянность, страх. Нож упал на пол, ударившись о камень и зазвенев стальным лезвием. Шёлковый султанский платок впитал в себя красную жидкость. С тех пор они больше не ссорились. Нестиранный платок со следами крови хранился на дне сундука, куда редко заглядывали любопытные девушки из Топкапы. Когда тоска Султанши становилась мучительной, невыносимой, она доставала его и подносила к горячим губам. Потом была смута. Бунтующие подожгли город, и так пылавший пламенем ненависти и нетерпимости. Народ не желал жить под властью Султана — безумца и его жестокой Валиде. — Я доверяю тебе самое ценное — свою мать, — сказал Повелитель. — Отвезёшь её в Амасью. Отправитесь сегодня же, но чтобы никто не узнал. Кёсем Султан надела простое чёрное платье, чёрную накидку и закрыла лицо тёмной плотной вуалью. Невзрачную, без отличительной символики карету сопровождал выносливый арабский скакун, которого оседлал Великий Визирь. Кортеж уже давно выехал за пределы Стамбула, когда кучер сбавил скоростью. — Что случилось? — Лошадь потеряла подкову, хромает. Придётся остановиться в ближайшей деревне и перековать. Сумерки уже отбрасывали свои зловещие тени, когда удалось найти хоть какое-то жильё. Постоялых дворов в округе не было. Деревянный дом из кругляка: кровать-полати с накинутой пуховой периной, застеленная грубыми, но чистыми льняными простынями, стол, комод, умывальник. — Я буду здесь, неподалёку, — бросил он, уходя. Дом сохранял тепло, но через запотевшее окно Кёсем чувствовала осеннюю сырость и промозглость, царившую снаружи. «Заболеет», — пронеслось в голове. Схватив шерстяное одеяло, она вышла на улицу и побрела в сторону кареты, одиноко, без лошадей, стоявшей неподалёку. Кеманкеш спал внутри, скрючившись от холода в неудобной позе. Султанша укрыла его, коснувшись горячими руками холодного лица. Он проснулся, заметил, но не подал виду. Она ушла. Кёсем освободилась от неудобного дорожного платья и достала из сундука тонкую шёлковую рубашку. Женщина дрожала всем телом, но не от холода, а от страха, парализовавшего её. Она столько лет боролась, не обращая внимание на средства, невзирая на жертвы, сделала всё возможное и невозможное, чтобы отдалить его, изгнать из своей жизни, из своего ума, из сердца. И вот сейчас он стоял за дверью, облокотившись на деревянный косяк, ждал, что она откроет и впустит его. Застёжки на манжетах клацнули, сгоняя страх в глубокое подреберье, затянулись ленточки на груди — покой и уверенность вернулись. «Мужество — это не отсутствие страха, мужество — это полный контроль над ним». Султанша подошла к двери и прикоснулась к шершавой деревянной поверхности. Он был там, она знала, была уверена. — Я просто хотел убедиться, что вы в порядке, — взгляд упал на безразличное, ничего не выражающее лицо. Валиде Султан всегда умела себя контролировать. Но сейчас это почему-то возмутило его. Хотелось понять, что там, за этой маской, скинуть её, разбить вдребезги о пол. Хотелось обнажить не только её тело, но и душу, замурованную словно в глухой неприступной крепости. Он шагнул вперёд и решительно закрыл за собой дверь. Кёсем немного попятилась назад, понимая, что бежать больше некуда. Камни стены, которую она возвела, снова с грохотом посыпались в разные стороны. Между ними не было ни единого препятствия, кроме шёлковой ночной рубашки, в которой она пыталась заковать своё желание, свой страх проиграть в этой борьбе. Движения Кеманкеша были молниеносными, чёткими, решительными. Он убирал все преграды на своём пути. Больше не существовало ни вчера, ни завтра. Только сейчас. Только этот момент. После мир мог прекратить своё существование, погрузиться во мрак, в бездну, в хаос. Не существовало других мест. Только это. Только здесь. Не было на планете других людей, только они. Шёлк, окутав ноги, плавно лёг на пол, открыв первозданную женскую наготу. Мужские руки подхватили её и через секунду водрузили на мягкую перину, укрытую грубой тканью. Ласка, нежность — всё будет потом, позже. Или никогда? Сейчас же время страсти. Время того, что они оба так явственно представляли долгими одинокими ночами вдали друг от друга. Погрузиться в этот омут — самое сладостное чувство на земле. Вкусить этот плод — утолить неутолимую жажду. Глотнуть этот воздух — надышаться на всю жизнь. Податливое женское тело и не думало сопротивляться. Она много лет ждала этого. Со страхом и предвкушением, порицая слабость плоти и призывая всё сущее, чтобы её грёзы о нём однажды стали явью. Кеманкеш коснулся губами её взволнованно вздымавшейся упругой груди, в то время как её руки ощупывали огрубевшую кожу вокруг его многочисленных шрамов. Её глаза, её уста молили о любви. И он отозвался на эту мольбу, обрушившись ливнем на истощенную долгой засухой почву. Задрожав всем телом, она замерла. А потом всё стихло, умолкло. — Ты понимаешь, что это больше никогда не повторится? — Понимаю. Остаток жизни я проведу, вспоминая эту единственную ночь. Этого достаточно, чтобы знать, что жизнь прожита не зря. В ту ночь их видел кучер. Спустя время он обменял эту тайну на увесистый мешочек золотых монет. «А вы знаете, что Валиде Султан любовница Великого Визиря?». «Не может быть! А знает ли об этом её сын-Повелитель?». Султан узнал и пришёл в неистовое бешенство. — Найти Кеманкеша Пашу и казнить на месте. Кёсем Султан заточить в Девичьей башне до конца её дней! Влюблённых предупредили и они успели бежать, до того как гнев Падишаха настиг их. Он снова, осыпая поцелуями, ласкал её нежное, полное страсти и нежности тело где-то в заброшенной лесной сторожке. — А вы говорили, что больше никогда не повторится! — шептал сквозь сбивчивое дыхание. — Теперь уже точно. Никогда. Оба посмотрели на два стула, стоявшие посреди небольшой комнаты. На одном из них висело чёрное, украшенное серебряным шитьём шелковое платье, на другом — чёрный бархатный кафтан с позументами. Когда Кеманкеш затягивал тугой корсет, Кёсем глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в ногах. — Затягивай сильнее, я хочу предстать перед Ним красивой. — Он будет восхищён, как и я. Иного не может быть. С каждой застёжкой на кафтане и пуговицей на платье они чувствовали, как их страх становится ничтожным и прячется в самом потаённом уголке тела, напоминая о себе лишь тупой пульсирующей болью. Чего им теперь бояться, когда они навечно вместе? — Спасибо, что ты был со мной в самые счастливые моменты моей жизни. Я верю, что ты не отпустишь мою руку ни на этом свете, ни на том. — Не отпущу, — прижал к себе. Он помог ей забраться на место кучера и сам сел рядом. Она улыбалась и светилась счастьем, как никогда. — Ну что, поехали? — Гони, что есть силы. Мы торопимся, нас уже давно ждут. С силой ударяя хлыстом лошадей, они неслись по старой извилистой дороге. Отчего-то было радостно и спокойно. Она хохотала, заливаясь раскатистым смехом. Он смотрел на неё и тоже смеялся. И лишь на краю пропасти он отпустил вожжи, чтобы сжать её ладонь и больше не отпускать никогда, целую вечность.