Снег

— Десять орлов, — говорит краснолицый торговец. Мороз жестоко кусает его за заросшие щетиной щеки.       Десять золотых орлов — это дорого за дрянной полушубок, но Рисхелю нужно. Он платит. Лезет в карман. Отсчитывает монеты по одной негнущимися деревянными пальцами. Ему хочется услышать, что он спятил — платить такие деньги за прелую овчину, но снег молчит. Отныне вокруг только снег.        Белые кристаллы сыпятся с неба мелким порошком. Поземка змеей ползет по каменистой тропе, обещая к ночи настоящую вьюгу.       Лоуренс не любил здесь проезжать: лошади спотыкались. Лоуренс ругался, что тут сломать ноги за счастье. Счастье — если только ноги. Теперь никто не ругается и, кажется, все в порядке. Можно не спорить, каким путем ехать. Можно вообще всю дорогу не открывать рта.       Соловая кобыла мелко дрожит и мотает головой. Торговец смотрит пристально и без угодливой улыбки. Слишком холодно для притворства. — Ты не понимаешь, это хорошая шерсть, — говорит Рисхель, щупая полушубок. Кобыла не возражает. Возразить вообще больше некому. — Справишься? — спрашивает Гризли. Спрашивает много раз, разными словами. Но всегда одно и то же. Рисхель обещает. Он не понимает, почему Гризли за него волнуется. Все в порядке. Он ведь живой. Рана на лице зажила. Шрам остался. Но это мелочи.       Рисхель не хочет вспоминать, думать или копаться в прошлом. Он не мчится экзальтированно распылять ничей прах над горным ледяным покровом вечности. Он просто едет из Локеррдела в Риверсфелл короткой дорогой.       Раньше они неоднократно проезжали здесь с Лоуренсом. Теперь Лоуренс умер. И Рисхель едет один. Он вполне способен доехать, и не о чем беспокоиться. Заночует в Риверсфелле, а потом дальше, через перевал на север. Возможно, останется там на месяц или чуть больше. Если на обратном пути занесет тропу, то зазимует. Деньги есть. Ничего не изменилось, просто рядом не слышно цокота копыт второй лошади. На привале не надо варить похлебку на двоих. Можно не цитировать интересные места из «Гильмарионна», а читать молча про себя. Не забывать перед сном самому сушить сапоги у огня.       Все это уже было — до встречи с Лоуренсом. И Рисхель справлялся, а значит — нет повода волноваться. Время сделало полный круг и вернулось. Если не помнить застолье в Цхальдене, шутки над первосвященником, скачку наперегонки через цветущие поля Асцена, если забыть косичку воина в светлых волосах, хитрую улыбку, блеск пуговиц на храмовничьей куртке — можно подумать, ничего и не было. Просто неудачный сон под утро, запавший в память.       А потом из ставки придет новое задание. Еще одна битва. Новые люди, незнакомые места. Просто… Для одного. И не получится пихнуть кого-то в бок со словами: «Смотри, красотища». — Мы поедем на север, — говорит Рисхель. Говорит вслух, просто чтобы услышать свой голос, но морозный ветер уносит слова. Как будто на самом деле здесь давным-давно никого нет.       С дороги на привал заезжает продрогший всадник. Еще одна фигура, плывущая в голубых сумерках. Снег тихо скрипит под копытами его коня. Сединой красит рыжие меха, брошенные на телегу рядом с прочим товаром и скрабом. — Десять орлов, — говорит торговец. Рисхель опускает глаза и понимает, что все еще держит монеты в руке. Он решил купить этот проклятый полушубок, потому что должен был замерзнуть посреди вьюги в легкой храмовничьей куртке. Но почему-то не замерз. И голода не было, хотя последний кусок пшеничной лепешки удалось урвать, кажется, аж пару дней назад в трактире в предместье Локерделла. Рисхелю не кажется это странным, но на постоялый двор в ущелье, привалившийся к склону горы, как раз для путников, застигнутых в дороге непогодой, он все равно заворачивает. Неизвестно зачем — наверное, по привычке. И, застав здесь же знакомого странствующего торговца, спрашивает — не найдется ли полушубок на продажу, потому что путник в жалкой кожаной куртке, застигнутый метелью на перевале Роук, спросить должен. И полушубок находится, как всегда случается с нужной вещью в нужное время.       Рисхель смотрит на желтые кругляшки в руке и не понимает: если все правильно — обговорено, разложено по полочкам и останется неизменным, сколько не крути в голове — почему тогда ему так невыносимо тяжело отпустить . — Вашего друга сегодня нет с вами, — говорит торговец. — Я помню. Уж я его запомнил. В прошлом году, когда нас здесь же снегопады свели. Он помог телегу из снега вытащить. Ось на колесе сломалась. А потом, шельма, чуть душу с меня не вытряс: почему вяленное мясо с желтыми подпалинами. Решил зимовать в Локерделле? — Умер, — отвечает Рисхель.       Метель не кончается. Она никогда не закончится. Умер Лоуренс. Однажды умрет Рисхель. Оползни когда-нибудь сбросят тропу в пропасть, еловый сруб сгниет под снегом и дождями. Останутся только скалы, закованные в голубую броню льда, ветер и белый след, змеей бегущий вслед за ветром по разбитым остаткам старой дороги, пока земля не проглотит и их. — Вчера шерсть была хорошей, а сегодня отсырела, да просушить не успел. Возьмите даром, — говорит торговец. — Не надо. Все равно разве что в печь. Рисхель усмехается. Из-за шрама на щеке усмешка выходит кривой, как всегда теперь. Аккуратно кладет монеты на телегу поверх припорошенных снегом шкур. Ему не жаль платить такую цену. Хочется отдать все. Выгрести, выскрести, выплеснуть, почувствовать себя пустым. Рисхель знает, что не получится. И еще, что это глупо.       Надо ехать, заниматься делом, брать новое задание. Не слушать шепот треклятого снега. Потому что тогда захочется лечь в него — лечь и закрыть глаза. Чувствовать пробирающий до костей холод. Чувствовать наконец хоть что-то сильнее боли. Эта боль… Боль выжившего. Она такая смешная. Глупая. Ребячливая. От жалости к себе, от страха одиночества, от ощущения беспомощности и невозможности исправить хоть как-нибудь что-нибудь. Может, он погорячился. Может, он не способен справиться. Может, он вообще ни на что не способен. — Лучше бы погиб ты, а не он, — в исступлении кричит Марджела, — в тебе одна гниль. Сволочь! Тварь бесчувственная! Зачем он погиб, защищая тебя? Если бы Лоуренс знал, насколько тебе плевать на него, он бы сто раз подумал. Ты вообще ничего не ценишь! Тебе на всех плевать! У Мардж красные от слез глаза. Рисхель молча укладывает вещи в дорожную сумку и рассеянно думает, как счастливы люди, способные плакать. Гризли качает головой.  — Похороны уже завтра, — говорит он спокойно. — Останься. Всего один день. А то и правда многие скажут: не по-людски вот так все бросить и уезжать. Не денется никуда твой Риверсфелл.       Из-за горизонта ползут серые тяжелые тучи. Зимние бураны пришли в этом году раньше, чем обычно. — Дорогу заметет, потом не проеду. Зима не знает, что ящик с телом Лоуренса завтра положат в яму. Зима просто приходит, и Рисхель делает как надо — живет дальше. Не потому что хочет — просто выбора нет. — Даже не хочешь проститься? — уточняет Гризли. Мардж тихо всхлипывает. Рисхель не понимает, какая разница — увидит ли он Лоуренса в гробу. Они были вместе долгое время каждый день. Они делили одну постель много ночей подряд. Так что изменит один лишний раз? — Не хочу. — Ясно, — тихо роняет Гризли. — Ясно. Но ты справишься? — Непогода, — говорит незнакомый всадник, — совсем замело. Он сидит перед растопленным очагом, выставив длинные ноги поближе к огню. За окном спустилась ночь. Ревет вьюга. Постоялый двор как форпост посреди черной пустоты. Лошади нервно ходят в сарае, волнуются. — Замело, — вздыхает торговец. — Совсем зима. — Справлюсь, — тихо говорит Рисхель. Слова царапают горло. «Рис, какого дьявола, — стонет Лоуренс, нюхая подозрительно пахнущую кислым колбасу, — как можно? Почему ты умеешь драться, но не умеешь думать? Мы теперь без ужина. Почему ты вечно позволяешь всучить себе всякую дрянь?»       На улице снег заметает следы, старается, чтобы их никто никогда не нашел. Будто и не было ничего. Рисхель идет в угол, где свалены тюки с сеном, ложится сверху, обнимает злосчастный полушубок и закрывает глаза.