И вновь ты услышишь звук пианино...

Вы когда-нибудь чувствовали себя более потерянно? Смотря в небо, пока холодные капли идущего дождя покрывают лицо, ты стоишь и думаешь о том, как хочешь со всем покончить. Как устал просыпаться каждое утро, в надежде, что это твои последние лучи солнца. Но, ты вновь, день за днём открываешь глаза, и начинаешь жить заново. Хах… Смешное слово, которое давно потеряло всякий смысл. Чан медленно брёл по дороге парка на окраине города. Из его ран не переставала сочиться кровь, и порезы, выглядывающие из порванной рубашки, казались особенно глубокими. Просто идя по дороге, он был таким безэмоциональным, будто не замечал боль в ноге, которую волочил за собой, попутно держа в руках порванный портфель. Выглядело так, будто для него и нет места, куда бы он пришёл в итоге. Будто идёт просто, потому что нужно. Просто, потому что упасть там замертво, казалось ему гораздо лучшей идеей, но тот парень, который остановил избиение, просто пришёл не вовремя, дав ему очередной шанс на выживание. Снова. Встав, Крис поднял портфель с асфальта и просто пошёл туда, где не слышно ничего, кроме его сбитого дыхания. Он просто привык к постоянным ссадинам, к виду крови и её отвратительному запаху железа, которое постоянно присутствовало, из-за нескончаемых, каждодневных ударов по лицу. Он, правда, привык к этому уже давно. Больше не казалось странным или неожиданным. Каждый день, продолжая ходить в школу, он знал, что там его уже ждут, как дети ждут отца с работы или Санта Клауса в сочельник. Так, он ждал их. Потеряв всякий смысл, он больше не сопротивлялся этим троим, которые причиняли ему вред всякий раз, когда появится возможность. Говорят ведь, что школа – самое жестокое место, во время которой, тебя либо ломают, либо ломаешь ты и третьего не дано. Вот и для Чана, школа стала личным адом, возвращаясь в который, он чувствовал только боль и опустошение. Эти лица учеников, идущих по обшарпанным коридорам школы, смех и гомон, доносящийся из классов, и касты, в которых тебя определяют те, кто сильнее и старше. И Чан, перейдя в очередную школу, не ожидал, что займёт место «самой низкой пищевой цепочки» среди всех остальных групп учеников. Это ведь несправедливо, да? Когда ты становишься чьей-то игрушкой, о которую только и делают, что вытирают ноги. Когда слова "Убогий", "Псих" или "Ущербный" приобретают весьма пресловутый окрас тебя самого. Ты слышишь их так часто, как кто-то слышит "люблю" в свою сторону. Ты и сам начинаешь ощущать себя ничтожеством, которое каждый день лишь опускают все ниже. Чан боролся. Он делал это, но видимо недостаточно. Он просто был "не таким", и из-за этого получал ещё больше. Ну конечно, слегка белая кожа, большой нос и узкие глаза, кучерявые волосы и ощущение, будто ему никто и не нужен. Странный. «Такие» не становятся чьим-то примером. «Такие» не являются душой компанией, центральным нападающим или золотым медалистом. На «таких» не обращают внимания, не наблюдают из-за угла, просто наслаждаясь. «Таких» не любят. И он не любил «такого», кем был сам. Поэтому он перестал сопротивляться, просто принимая всю учесть того, кто хоть как-то отличается от всей этой массы одинаковые лиц. Крис не был слабым. Его тело покрывали мышцы, которые выпирали, даже из под больших худи, которые он так любил. Руки были сильными, но только ими он мог так нежно перебирать клавиши фортепиано, в старом актовом зале. Ноги, скорее были похожи на выточенную скульптуру, над которой так долго работал ученик какого-нибудь художественного факультета. Это все бег, который Крис искренне любил. Ночью, слушая в наушниках любимую музыку, он бежал туда, куда падал взгляд. Ночь – его идеальное время. Чувствуя, будто ты один во всем мире, будто время ненадолго остановилось, будто это последний момент, упустив который – ты будешь жалеть всю свою жизнь. Да, он любил ночь, так нежно и с трепетом души. Он любил её так, как когда-то полюбил музыку.

Аккомпанемент «Ludovico Elinaudi, Federico Mecozzi, Redi Hasa —The Path Of The Fossils Day 2»

Пальцы перебирали клавиши фортепиано, стоявшего в старом актовом зале школы. Музыка струилась из-под его израненных пальцев и отражалась от бетонных, обшарпанных стен так звонко, словно играл он где-нибудь в дорогой филармонии, с позолоченными фрезами на стенах и обитых красным бархатом кресел. Любая сыгранная им нота звучала по особенному. Будто каждая из них составляет огромную систему, и если что-то пойдёт не так, то мир перестанет звучать вовсе. Момент за моментом, пальцы то едва касались белых и черных клавиш, то вся экспрессия, жившая внутри парня, сидевшим за инструментом, резко оживала и создавала образ разгорячённого танца двух любящих, но ненавидящих друг друга людей. Они танцевали так, словно это их последний танец и если хоть один оступится — второй тут час же погибнет, не успев закончить свою партию. Именно такой накал был. Словно жизнь со смертью танцевали в бесконечном ритме вальса, кружась и останавливаясь лишь на время, пока автор, успев вдохнуть немного закончившегося кислорода, набирал темп вновь. Момент, и крышка вновь хлопает по старому фортепиано, а Кристофер без сил падает на старый, сгнивший пол. Уставший, но неимоверно счастливый. Именно таким он был, лишь наедине с музыкой. Он знал, что ей он может поведать о каждой истории из жизни, и только она сможет не морщась — выслушать всё, что будет так отчаянно выговаривать парень. Он знал, что только так ему становится легче дышать. Он чувствовал это каждый раз, когда лёжа на холодном полу, вдыхал полюбившийся запах старой древесины. Вставая со скрипом половиц, он вновь расправлял крупные плечи и понимал, что очередной тяжёлый день закончен. Таких ещё будет много, но пока у него есть она — никто и никогда не сможет его сломать. Шаг за шагом, идя в своё будущее, он не пытался убежать или не замечать собственных проблем, а лишь вновь искал путь выхода, который в конечном итоге находил, уж было, потеряв всякую надежду.