Полночь

Без четверти полночь. Майская ночь явно не желала отпускать из своих бархатных объятий Моцарта. Впрочем, тот не был против: юноша с самым блаженным видом откинул голову вверх и глядел на звёзды. Думая беспорядочные думы, глазел он на них уже порядочно долго: не раз созвездия едва заметно поменяли своё положение на небосклоне. Половину неба скрывал куст сирени, источающий чарующий и усыпляющий аромат. Под ним, на белой мраморной скамье, и расположился музыкант. Спать, несмотря на обстановку, ему не хотелось, он никуда не торопился и ничего не боялся. Трели соловья дополняли эту совершенно идиллическую картину. Одно тревожило сердце Моцарта — напряжённые отношения с теми, кто мог бы испортить всю его карьеру при дворе. Особенно с одним человеком, фамилия на С начинается, на И заканчивается. Едва он признался в этом себе, как в отдалении послышались неспешные шаги. Надеясь, что прохожий не привяжется к нему с разговором и не собьёт с мыслей о том, как построить своё прекрасное светлое будущее, Вольфганг принялся подсвистывать соловью, корча из себя человека, с которым время на разговор будет потрачено напрасно. Однако человека, что появился спустя четверть часа в поле его зрения, так просто было не провести. Потому что Моцарт знал человека, человек знал его, и человек это был не кто иной, как Антонио Сальери. — Что вам здесь нужно? — процедил Моцарт, едва словив на себе взгляд придворного композитора. И надо же было ему совершать этот… ночной майский променад аккурат там, где любил дышать свежим воздухом Моцарт. Среди цветущих деревьев да поющих соловьёв в отдалении от жилых домов. Действительно, кто сюда ночью пойдёт, кроме как творческая личность, жаждущая вдохновения. — Так что вам здесь нужно, герр Сальери? — громче повторил Моцарт. — Меня нередко мучают бессонницы, — поделился Антонио, подходя чуть ближе, робко, словно боясь, что на него зло рявкнут и прогонят. Как бы Моцарта ни бесила эта неуверенность, он ничем не выразил своих чувств. Даже сделал вид, что не услышал ответа, увлечённый пением соловья. — Не думал, что встречу вас здесь. Вам тоже не спится? — тихий голос придворного композитора всё же заставил Моцарта презрительно скривиться, впрочем, то в темноте было незаметно. «Только льстецы и лицемеры говорят так тихо и сладко,» — подумал он про себя, окидывая взглядом молчаливую тень. — Вы сами дали ответ на свой вопрос, — соизволил ответить Вольфганг, поднимаясь со скамьи и направляясь в сторону дороги — все равно ночь не задалась. — Вдохновение меня не отпускает, знакомо вам такое чувство? Хотя, уверен, ночами вам не спится по другим причинам. — Это по каким же? — явное недоумение в голосе итальянца немало позабавило Моцарта. Ему вдруг стало интересно, действительно Сальери настолько чопорен, что не понял намёк, или издевается над ним. — Мне вас жаль, если вы не знаете столь приятных вещей, как… Хотите продемонстрирую? — последнее предложение сорвалось с его губ, не успел он дать себе отмашку остановиться. И раз начал — зачем медлить? Вольфганг задумчиво окинул взглядом пространство — пусто и тихо. Затем его взгляд остановился на Антонио, так и пригвоздив того к месту. «А ведь он очень хорош,» — с тенью восхищения подумал Вольфганг. Такие гладкие тёмные волосы, по которым так и хочется провести рукой, аккуратные черты лица, эта мягкая искренняя улыбка… стоп, Моцарт, он твой соперник, ещё и в открытую пообещавший перекрыть тебе кислород, если не будешь сидеть на своём месте. Очевидно заметив, как выражение лица Моцарта сменилось с мечтательного на хищное, Сальери невольно попятился. — Не бойтесь, — велел Амадей, приветливо подавая руку композитору. — Ничего я демонстрировать не буду без вашего позволения. А вы не слишком авантюрны, чтобы решиться даже на такую мелочь. Вот теперь он точно поддастся. — Вы разожгли моё любопытство, а поскольку я никуда не тороплюсь, разрешаю вам продемонстрировать, — милостиво разрешил Сальери. От этого тона, и от того, что всё его, Моцарта, благополучие, находится в руках какого-то итальянца, заставило Вольфганга перейти к решительным действиям. Всего пара шагов — и вот ошеломлённый Сальери уже жалко и в непонимании моргает, пятясь, а чужие пальцы ловко расстёгивают его воротник. Так ловко и быстро, что запоздалое сопротивление Антонио выглядит нелепым. — Что вы де… — Молчать, — строго произнёс Моцарт, поднося палец к губам окаменевшего мужчины. — Закричишь — сам себя поставишь в неловкое положение. Будешь спокойным — получишь немало удовольствия. — Что происходит, как вы… как ты смеешь, — с едва заметным испугом шипел Антонио. К радости Вольфганга на его лице отразилось сомнение. Колебание между приличием и желанием. Учитывая то, что просьбы молчать Моцарт не услышал, юноша в лучших традициях своей худшей прямолинейности решил не церемониться и раскрыть все карты. — А ты как смеешь указывать мне на моё место, серая посредственность? — прошептал он с улыбкой, потрепав Антонио по щеке. Тут в глазах итальянца вспыхнула такая непривычная злость, что Моцарт отпрянул, слегка испугавшись такой перемены в лице того, кого, как думалось, уже покорил и подчинил. — Попросите прощения, — велел Сальери. Несмотря на то, что он вёл себя холодно, Моцарту казалось, что взгляд композитора пронзает насквозь, утягивает силы, смущает… Бред какой-то, он словно стоит обнажённый перед ним! — Ещё чего. Ты первый попроси прощения у меня, — выпалил он, прислонившись спиной к дереву. Им уже нечего терять, они уже перешли черту, так к чему теперь пытаться увести разговор в другое русло? Ночь — время откровений. И Моцарт нагло, откровенно насмешливо улыбался, выдерживая тяжёлый взгляд соперника. — Что, на большее тебя не хватает? Наш полный страсти разговор закончится сейчас? Я так и думал. Посредственность, да ещё и трус, — цедил он, блаженствуя от подкатывающей эйфории превосходства. Потому он самым обычным образом вскрикнул от изумления, когда его шею не болезненно, но ощутимо сильно сдавили пальцы Антонио. — Поговорим на твоём языке, — равнодушно ответил Сальери, выверенным движением достав из кармана батистовый белоснежный платок. — Ну или помолчим. Моцарт плотно сжал губы и попытался ударить мужчину, но тот увернулся, раздражённо цокнув языком. В следующий миг он прижал тело Моцарта к дереву. От щекочущего шёпота, сказанного точно в ухо, по телу Моцарта пошли мурашки. — Прекращайте этот цирк, Вольфганг, я не тот человек, который будет молча терпеть издевательства. — А я не тот человек, который молча будет терпеть, когда ему открыто заявляют, что испортят карьеру, если он поднимется хоть на ступеньку выше, чем находится сейчас, — парировал Моцарт, нарочно приближаясь губами к губам Антонио, ловя его тёплое, срывающееся дыхание. Моцарт никак не мог объяснить себе, почему ему приятно от этой близости. Чувствовать столь нежное, согревающее тепло от тела соперника — что-то из разряда особо редких ощущений. И никто спорить не будет — такие ощущения в силу их редкости хочется продлить. Моцарт и захотел, обняв композитора обеими руками за талию. Тот вздрогнул, но не вывернулся. Руку с платком опустил. Темнота ночи не скрыла от Вольфганга блеск глаз Сальери. Как две маленькие звёздочки. Которые, светя ежедневно, спокойно могут испортить Вольфгангу и без того не слишком завидную жизнь. Он крепче обхватил талию Сальери одной рукой, а другой ласково провёл по разгоревшейся щеке. Антонио вздрогнул, но не отстранился, и даже как будто потянулся за ласкающей рукой, когда Вольфганг отнял её. Такая молчаливая борьба определённо была интереснее постылых разговоров. — Я не испорчу вам карьеру, — сглотнув, ответил Антонио, но было видно, что слова дались ему с трудом. — А вы не испортите мне жизнь. Договорились? — Как хорошо вы уяснили суть событий, — кивнул Вольфганг. — Все верно. Вы не портите мне карьеру — я не порчу вам жизнь. Поверьте, я умею портить жизнь на долгие-долгие годы тем, кто испортил её мне хоть на один час, — жестокость его речи удивительно контрастировала с ласкающими движениями. Руки Амадея спускались всё ниже, и, гладя поясницу, он услышал тихий жалобный вздох Антонио. — Не хочу проверять на себе, — прошептал он, аккуратно ставя колено между ног юноши. Тот обхватил его бёдрами, верно, так сильно, что Сальери ахнул от удивления. — Вот и умница, хороший Антонио, — промурлыкал Моцарт, опуская руки на его бёдра. — Хочешь проверить на себе нечто более приятное? — Не мучайте меня, это жестоко, — горько шепнул Антонио, зарываясь пальцами в шелковистые волосы юноши. — Не провоцируйте, не издевайтесь, вы же знать не знаете, не понимаете, что я думаю о вас! Чего могу желать… Моцарт заливисто рассмеялся: он то отлично понимал, чего хотелось с виду такому скромному и благочестивому человеку. — Разрешаю сделать всё, что хотите, — поддержал игру Вольфганг, сам положив руки композитора на свои бёдра. — Приступайте же, я не стану сопротивляться. Они пересеклись взглядами. Вольфганг едва заметно ободряюще кивнул, и тут же оказался в крепких объятиях. Жаркие, обжигающие прикосновения пальцев, словно на всём его теле играют, как на музыкальном инструменте. Моцарт податливо выгнулся в пояснице, даже не сдерживая довольный стон. Казалось, касания оставляют на нём следы, он поддавался этим рукам, на редкость умело находившим на теле Моцарта такие места, воздействие на которые словно оголяло всю его натуру. Камзол упал на землю, Вольфганг быстро снял жилет и потянулся к рубашке, но Антонио остановил его. Прохладные, дрожащие руки провели по тёплому хлопку, под которым так и трепетало разгорячённое тело. Остановились, послушали сердце. Так бережно, так нежно, так доверчиво… Вольфганг, прикрыв глаза, наслаждался этими ощущениями, отдавался им и отдавал себя. Смело, не боясь последствий, это всегда ему в себе нравилось. Ребро ладони случайно коснулось его соска, и он судорожно вздохнул, вцепившись обеими руками в одежду Сальери. — Вы прекрасны, — прошептал Антонио, и Моцарт лишь самодовольно фыркнул, позволяя ласкать себя, изучать, исследовать. Костяшки пальцев Антонио сначала неловко, а затем всё уверенней массировали самые чувствительные места сквозь тонкую ткань, и вскоре уже возбуждённый Моцарт ёрзал и скулил, мучаясь от желания. Чтобы хоть как-то унять себя, он, слегка надавив на затылок Антонио, увлёк того в поцелуй. Моцарт, нарочно простонав имя бывшего соперника, прикусил ласкающие его губы. Он чувствовал, как руки Антонио легли на талию, как сильные пальцы хватаются за него, словно боясь, что он сейчас исчезнет. — Простите меня, — простонал вдруг Сальери, и Вольфганг почувствовал, как на подбородок упала капелька — слеза. Это заставило его сердце болезненно сжаться. — Антонио, всё хорошо, мы договорились, — успокаивающе шептал он, стирая слёзы с раскрасневшихся щёк. — Не плачьте, что же вы… Тот, что-то невнятно шепча, ещё крепче обнял фигуру музыканта. Объятия были настолько уютными, так внушали доверие и робкую любовь, что Моцарт, желая добавить в этот дуэт страсти, принялся покрывать шею мужчины пьяняще-приятными поцелуями — тёплые и мягкие губы создавали неплохой контраст с влажным прохладным воздухом. — Мне стыдно, что я хочу этого, — признался Сальери. Моцарт со вздохом погладил его щёку, и композитор, уже не таясь, потянулся за ней, словно не избалованный, но очень жаждущий ласки котёнок. — Вам хорошо, — уверенно проговорил Вольфганг, наслаждаясь шёлком кожи под своими пальцами. — Мне тоже, смею признаться, неплохо. Так что нас должно останавливать? Пока теряющий остатки самообладания Антонио мялся, не в силах сходу придумать отговорку неминуемому продолжению, Моцарту в голову уже пришла идея, как ввести композитора в мир чувственных удовольствий. Он легко, почти невесомо провёл рукой у паха мужчины, и план действий на ближайшее время уже вырисовался в его разуме. Росистая трава намочила колени. Он опустился, невзирая на обрывчатые и невнятные от смущения фразы, на протестующий, и вместе с тем молящий взгляд. — Что вы хотите сделать?.. — а глаза уже светятся пониманием, догадкой. — Вольфганг, не нужн… — …Т-ш-ш, наслаждайтесь, пока я в настроении, — бросил Вольфганг, мучительно медленно освобождая тело итальянца от лишней одежды. — Спорим, ты потом сам попросишь ещё. — Вольф…ганг… не надо, нас ув-увидят, — молил Антонио, почти в панике мотая головой по сторонам. — Увидят — пригласим присоединиться, — ничуть не смутившись ответил Моцарт. А в следующую секунду промычал уже нечто невнятное, но очевидно одобрительное, разглядывая то, с чем планировал играться всю оставшуюся ночь. Антонио, всхлипнув и закрыв от смущения лицо, бессильно прислонился к дереву. Движения рукой явно не приносили того наслаждения, которого требовало его тело. — Попроси меня, — потребовал Вольфганг, согревая дыханием головку члена. — Ну же, будь умницей. — Пожалуйста, сделай уже это, — гортанно простонал Антонио. Одной рукой он уже расстёгивал свою блузу, а другой нежно, но неуверенно пытался приблизить Вольфганга к себе. От прилившей к члену крови ему явно было некомфортно, но Вольфганг и не думал прекращать эту сладкую пытку ожиданием. Он медленно проводил ногтями по набухшим венам, и всё усерднее согревал и без того распалённый орган дыханием. — Умоляю, возьми его, — срывающийся на тихий плач шёпот говорил о том, как мучается этот горящий от стыда и страсти человек. — Возьми меня… — Умоляешь, — довольно прошептал Вольфганг, поднимая глаза вверх. — Стою на коленях я, а умоляешь ты. Вот этого я и добивался. И Вольфганг не замедлил поблагодарить за эти слова действием. Краем глаза он увидел, как Сальери зажал рот рукой, заглушая собственный крик. Вольфганг, приняв орган глубже, ободряюще погладил мужчину по дрожащему бедру. Ему дико нравилось это распалённое тело, бесстыдная открытость, заплаканное и блаженное лицо, на которое волнами спадали распустившиеся волосы. Плотно сжав губы, он принялся двигать головой. Он то насаживался на орган, то вынимал его, чтобы поиграть языком. И, уже не обращая внимания на поскуливания и вздохи, обводил головку, давил на уздечку. Антонио что-то заполошно шептал по-итальянски, сдавленно всхлипывал. Вольфганг провёл зубами, и принялся ещё активнее двигаться. Горячо, узко, влажно — он даже завидовал немного Антонио, которого сам ублажает. Свободной рукой он потянулся к кюлотам, и вскоре ласкал сам себя, больше не в силах терпеть возбуждение. Услышав, как дыхание Сальери срывается, становится всё более частым, стоны более высокими, он принялся доставлять удовольствие ещё старательнее. Стоны Антонио заводили его, а больше всего заводил тот факт, что он, пожалуй, самый первый мужчина, который смог довести его до такого состояния. До глаз с поволокой, до искусанных припухших губ, до дрожащих каплях на кончиках ресниц. До мольбы о продолжении и благодарностей, сказанных заплетающимся языком. Когда Антонио, вскрикнув громче обычного, кончил, и тогда и сам Амадей дошёл до пика наслаждения. Глухо выдохнув, он раскинулся прямо на траве, любуясь расхристанным, разгорячённым и очень счастливым мужчиной рядом с собой. Но спустя пару минут очень счастливый мужчина вдруг стал очень испуганным. Моцарт тут же понял, что происходит: оба они услышали цокот лошадиных копыт и скрип колёс какого-то запоздалого экипажа. Не то, что они были на самом виду, но приглядевшись их легко можно было заметить, к тому же, начинало светать. Антонио в панике задрожал, побледнел даже. Моцарт едва сдерживался от нервного хохота, глядя на него. Но никто не высунулся из окна, а усталый кучер даже не пытался глазеть по сторонам. Когда песня соловья стала громче звука уезжающего экипажа, Антонио облегчённо выдохнул, а Моцарт рассмеялся.  — Боишься, когда могут застукать? — Боюсь, что за это могут застукать до смерти. Нас обоих. Прямо на месте, — покачал головой Сальери. — Это не должно нас останавливать, — закусил губу Вольфганг. — Не должно, — согласился Антонио, приводя себя в порядок. — Переместимся в мой дом, Вольфганг? — Надолго? — приподнял бровь Моцарт уже предвкушая не меньше, чем самые лучшие дни в своей жизни. — На сколько захочешь, — признался Антонио, подавая ему руку. И Моцарт, тепло улыбнувшись, подал ему руку в ответ.