Венок из белых лилий

Очередная безлунная ночь сменяется перламутрово-розовым рассветом, раскрашивая тихую заводь мягкими переливами. Густой лес едва слышно шелестит влажными от недавнего дождя листьями, и только редкие птицы, перелетая с ветки на ветку, нарушают покой этого места. Лукас выходит из воды, проводя руками по мокрым волосам, глубоко вдыхает слабо пахнущий цветущими лилиями воздух и не спеша одевается, поглядывая на поблескивающие в лучах раннего солнца доспехи. После двадцать третьего дня осады надевать на себя тяжелую броню совсем не хочется – и лучше бы так и остаться в холщовых штанах и льняной рубахе, подвязанной лишь тонкой бечевкой, и пройтись босиком по зеленой траве, чувствуя, как капли росы приятно холодят ступни. Лукас вздыхает и садится на чуть влажный песок. Их лагерь еще спит мертвым сном, и только часовые раз за разом прочесывают окрестности, чтобы не пропустить вражеских лазутчиков. Лукас фыркает себе под нос и прикрывает глаза. Лунный месяц уже подходит к концу, а ни один разведчик за это время так и не попался. Город, возле которого они стояли, был маленьким и слабым – за крепостными стенами остались одни женщины, дети и совсем уж немощные старики. Вот только запасов продовольствия у тех могло хватить надолго, поэтому Лукас успел смириться с участью скучающего воина, проводя вечер за вечером с кубком медового вина, давно выученными наизусть походными песнями и вылазками в бордель в соседней деревушке. Он расслабленно потягивается и окидывает взглядом зеркально-прозрачную воду. Лукас нашел этот уголок совершенно случайно – и теперь приходил сюда каждое утро, наслаждаясь спокойствием, которого так недоставало в их донельзя шумном временном пристанище по ту сторону леса. Внезапно умиротворенную тишину нарушает громкий шорох в зарослях камыша неподалеку. Лукас вздрагивает от неожиданности и, выхватив из ножен лежащий рядом меч, встает в боевую стойку и настороженно оглядывается. Мысленно он ругает себя за собственную беспечность – отойти от лагеря так далеко, зная, что рядом могут ошиваться враги, и никого об этом не предупредить теперь казалось откровенно самонадеянным поступком. Шум повторяется – и Лукас, нахмурившись, медленно подбирается к высокой траве у самого берега. Решительно выдохнув, он одним махом сносит верхушки заостренных листьев – и едва не роняет меч, застывая в изумлении. Перед ним, горделиво изогнув шею, замер большой белый лебедь. Лукас пару раз неверяще моргает, осматривается по сторонам и, убедившись, что вокруг больше никого нет, опускает меч на землю. – Эй… – он приседает на корточки и робко протягивает руку. – Ты как тут оказался? Лебедь, резко дернувшись в сторону, начинает бить крыльями – и Лукас замечает капли крови на белоснежных лоснящихся перьях. – Ох, так ты ранен… – он сочувственно качает головой. – Ты прибился сюда и спрятался, потому что не можешь улететь? Лукас задумчиво смотрит на нежное оперение, испачканное алыми разводами, и удрученно вздыхает: – Ты же погибнешь здесь, пташка… Как же ты так? – он делает еще одну попытку дотронуться до покалеченного крыла. – Да не бойся ты… Я помочь тебе хочу. Лукас внимательно разглядывает величественную птицу – и ему кажется, будто лебедь его понимает, потому что в какой-то момент тот перестает биться, плавно подплывает ближе и тычется клювом в раскрытую ладонь. – Вот так, пташка, – он ласково проводит пальцами по длинной шее и робко улыбается. Лукас бережно касается перьев и, приподняв крыло, осторожно его ощупывает. Будучи мальчишкой, он не раз спасал раненых птиц, будь то подбитая деревенской ребятней ласточка или выпавший из гнезда вороненок. Бабушка Лукаса слыла известной во всей округе травницей, поэтому он с детства не только разбирался во множестве целебных отваров, но и знал, как правильно зашить рану и срастить сломанные кости. Лебедь под руками всполошенно вздрагивает, когда Лукас касается подбитого крыла. – Прости, прости, – он успокаивающе его поглаживает и, громко выдохнув, поднимает птицу и укладывает себе на колени. – Я знаю, что больно, но нужно потерпеть. Сейчас я подправлю тебе крыло – и через несколько дней сможешь улететь куда пожелаешь. Лукас прижимает лебедя к груди и, резким движением оторвав край собственной сорочки, начинает накладывать тугую повязку поверх окровавленного оперения. Птица сидит на удивление тихо и, когда Лукас наконец связывает края тонкой ткани крепким узлом, вдруг вытягивает шею и кладет голову ему на плечо. – Пташечка… – растерянно шепчет он и тихо смеется. . Лукас приходит к лебедю каждый день, едва только кромка неба начинает загораться опалово-золотистым светом. Иногда он возвращается вечером и подолгу сидит на берегу, глядя в темную неподвижную воду. Лукас делится с птицей принесенными из лагеря сладкими лепешками и посмеивается, наблюдая, как лебедь довольно поводит здоровым крылом, стоит только показать заветное угощение. Лукас разговаривает с птицей, рассказывает истории из детства, жалуется на опостылевшую многодневную осаду и вслух мечтает о том, что когда-нибудь он покинет армейские ряды, построит уютный домик на берегу реки и будет жить отшельником, поднимая меч только для того, чтобы защитить свою обитель от непрошеных гостей. Солнце клонится к закату, когда Лукас снова приходит к покрытой лилиями заводи. – Пташка, – негромко окликает он и застывает в ожидании, но в ответ слышит лишь отдаленное кваканье лягушек и шуршание крыльев пролетающих мимо стрекоз. Он горько усмехается и садится на траву: – Ты меня бросил, пташечка... – Я тебя не бросил… – рядом раздается тихий голос, и Лукас, обнажая меч, резко подхватывается на ноги. Из зарослей густой болотной травы на него внимательно смотрит невысокий парень. Лукас приосанивается и, вздернув подбородок, делает шаг навстречу: – Кто ты такой? – холодно спрашивает он. – Не вздумай двигаться с места, иначе недосчитаешься собственной головы. Незнакомец беззлобно хмыкает и склоняет голову набок, продолжая изучать Лукаса заинтересованным взглядом. – В детстве у тебя были длинные волосы, и тебя часто путали с девочкой, – негромко говорит он. – Ч-что? – Лукас стремительно оказывается у самой воды и приставляет острие меча к чужому горлу. – Что ты сказал? – А когда-то ты заблудился в лесу, наткнулся на старый колодец и едва туда не упал, потому что подумал, будто там живут русалки, – с улыбкой продолжает тот. – Тебе о них бабушка рассказывала. – Ты кто такой? – в голосе Лукаса прорезается сталь. – И зачем ты за мной следил? Он сильнее надавливает мечом, и из-под лезвия медленно стекает тоненькая струйка крови. Парень болезненно морщится и сглатывает. – Бабушка рассказывала тебе много легенд и поверий, – он прикрывает глаза. – О людях-цветах, что застали мир без ненависти… О бессмертных кровопийцах, живущих во имя убийств и праздных удовольствий… О демонах, которые погибают, если впустят в свое сердце истинную любовь… О родственных душах и… – Кто ты такой? – ноздри Лукаса раздуваются, он часто дышит и твердо держит меч у беззащитной шеи незнакомца. – О лебединых девах… – шепчет тот и поднимает на него пристальный взгляд. – Которые умеют принимать облик птиц… – Лукас пораженно давится воздухом. Он опускает глаза – и видит на оголенном плече парня свежую, едва затянувшуюся рану. – Спасибо, что вылечил мое крыло… – чуть слышно шелестит тот. – Я бы без тебя погиб. . – Так, значит, это все правда? – Лукас сидит на земле и задумчиво вертит в руках сухую травинку. – Как видишь, – тонкие губы трогает легкая усмешка. – Но… – Лукас недоверчиво косится. – В легендах ведь только девушки умели оборачиваться в птиц. Он смеривает взглядом хрупкую фигуру рядом с собой и хмурит брови. – На то они и легенды, – незнакомец кутается в белоснежную, сверкающую в лунном свете накидку и склоняет голову. – Как тебя зовут? – Лукас внимательно разглядывает изящный профиль и чуть подрагивающие темные ресницы. – У тебя есть имя? – Есть, – кивает парень и кладет подбородок на подтянутые к груди колени. – Меня зовут Тэн. – Тэн… – эхом отзывается Лукас. – Но ты можешь и дальше называть меня пташкой, – тот поднимает глаза и робко улыбается. – Меня еще никто так не называл. Лукас смеется и откидывается назад. Небо над ним мерцает яркими звездами, и луна серпом разрезает густую черноту, отражаясь в воде неясной рябью. Из-за леса доносится приглушенное фырканье лошадей и отголоски полуночной беседы засидевшихся допоздна солдат. – Как ты сюда попал, Тэн? И что с тобой случилось? – Лукас закидывает руки за голову и переводит взгляд на прикрытую свободным облачением спину. Тэн коротко вздыхает и осторожно, стараясь не повредить еще не зажившее плечо, укладывается рядом: – Меня подстрелили, – тихо говорит он. – Лучник. Он пробил мне крыло, и потом у меня просто не вышло вернуть себе человеческое обличье. Я был слишком слаб, мне было слишком больно, – Тэн на мгновение замолкает. – И если бы не ты… Лукас поворачивается к нему и осторожно дотрагивается до краешка раны. Тэн вздрагивает и задерживает дыхание. – Прости, прости, прости, – извиняется Лукас и торопливо отдергивает руку. – Все хорошо, – Тэн смазано скользит пальцами по его запястью и поднимает глаза. – У тебя просто ладони горячие. Лукас смотрит в ответ и невесело усмехается: – А ведь я успел к тебе привыкнуть, – он выдыхает и запрокидывает голову. – Приходил к тебе, разговаривал с тобой… А сейчас ты улетишь – и я снова останусь один. Тэн поворачивается на бок и ложится щекой на вытянутую руку. Лукас пожимает плечами и сдувает ползущего по груди светлячка. – Лукас… – Тэн прослеживает взглядом за маленьким жуком. – Знаешь, я... Я могу возвращаться. Если ты не против коротать время со мной. – Но я же и не… – обиженно начинает Лукас, но Тэн его перебивает. – Со мной, Лукас, – он хитро выгибает бровь и вдруг заливается смехом. – А вдруг я окажусь никудышным собеседником – и ты сам меня прогонишь? Теплая звездная ночь, запах водяных лилий, тихий шелест камышей и высокой прибрежной травы, белые лебединые одежды и тот, кто оказался под ними, – все это кажется Лукасу сном, ожившей бабушкиной сказкой. Ему не хочется думать, что совсем скоро наступит утро – и придется опять надевать тяжелые доспехи, возвращаться в лагерь и оттачивать свой меч в томительном ожидании битвы. – Не прогоню, – обещает Лукас и тоже начинает улыбаться. . Дни тянутся нестерпимо медленно, и Лукас только и делает, что следит за солнцем и ждет того часа, когда лучи из припекающих превращаются в согревающе-нежные и скрываются за верхушками деревьев. Тогда он сбегает из лагеря, наскоро придумав очередную байку о том, что в местной таверне познакомился с очаровательной прислужницей, которая каждый вечер поджидает его у покосившихся ворот на окраине деревни. На самом же деле вместо ворот у него – прозрачная заводь, окаймленная ряской, а вместо прислужницы – тепло улыбающийся Тэн, который сидит на берегу и, подставив ладони, ловит ночных мотыльков. Лукас приходит к нему, разморенный жарой, и, сбросив одежду, с удовольствием ныряет в прохладную воду. Тэн оставляет на песке собственную накидку и неспешно шагает следом. Лукас смотрит, как лунное сияние играет на светлой коже и невольно перестает дышать, когда Тэн подходит ближе и пристально заглядывает в глаза: – Ты знаешь, что, если забрать у меня оперение, я навсегда останусь во власти того, кто это сделал? – спрашивает он. – Знаю, – тихо отвечает Лукас и качает головой. – И я никогда с тобой так не поступлю. Тэн молча протягивает руку и осторожно убирает с его лба налипшие мокрые пряди: – А знаешь, что? – весело говорит он. – Поплыли вон к тем лилиям, там совсем неглубоко и можно будет нарвать целую охапку. – Зачем тебе охапка лилий? – смеется Лукас, но послушно следует за ним. – Они красивые, – откликается Тэн и, скрывшись под водой, выныривает у самых зарослей белых цветов. Лукас подплывает к нему и останавливается. Тэн, напевая что-то под нос, собирает лилии и одну за одной передает Лукасу. Тот посмеивается и, вдыхая дурманящий запах, наблюдает за Тэном, который пробирается дальше и снова возвращается назад, с восторгом прижимая цветки к груди. – А теперь жди, – подмигивает он и принимается переплетать тонкие стебли. – Что ты удумал? – удивленно хмыкает Лукас и завороженно смотрит, как прозрачные капли медленно стекают по плечам Тэна. – А вот что, – тот делает еще одно неуловимое движение и поднимает взгляд. – Венок из белых лилий... Эти цветы, – Тэн осторожно надевает венок на голову Лукаса, – символ самой чистой любви. Венок из них – оберег, и тот, кто его наденет, сможет одолеть любого врага и даже обмануть смерть. Тэн поправляет лепестки и, ласково улыбаясь, заглядывает Лукасу в глаза. Тот хмурит брови и отводит взгляд: – По нашим поверьям, венок из белых лилий надевали на умерших… – едва слышный шепот тонет в порыве внезапно налетевшего ветра. Тэн подходит ближе и невесомо проводит кончиками пальцев по щеке: – Значит, смерть ты уже обманул… Лукас рвано вздыхает и слышит, как в груди колотится сердце. Вода холодная, но все тело вдруг обдает жаром, будто он случайно пролил на себя котел с кипящим маслом. Тэн слишком близко, и Лукас чувствует его дыхание на своей коже, видит сияющие темные глаза и ощущает, как горит скула от легкого прикосновения. Воздух вокруг них, кажется, стал густым, как малиновый кисель, ночная тьма словно накрыла их плотным саваном, сквозь который не пробивается ни единого шороха векового леса, ни одного всплеска полуночной реки. Лукас как зачарованный смотрит на Тэна и, протянув руку, нежно касается приоткрытых губ. Тот бесшумно выдыхает, ловит ладонь Лукаса и, на мгновение замирая, оставляет на пальцах мягкий поцелуй. Лукас чувствует, как внутри у него бьется что-то неизведанное, запретное и такое до боли сладкое, что хочется вывернуться наизнанку, лишь бы вызволить это наружу, выплеснуть расплавленным золотом, вырвать вместе с частичкой собственной души и отпустить высоко к безмолвным звездам. Лукас видит в блестящем взгляде их отражение и, будто срываясь с высокого обрыва, целует Тэна в губы. Мир кружится, вспыхивая яркими зарницами, когда Лукас прижимает Тэна к себе, и тот льнет ближе, отвечая на поцелуй. Лукас скользит руками по его спине и исступленно целует шею, плечи, горячечными прикосновениями спускается по груди и снова возвращается к губам, нежным, как рассветное солнце, сладким, как сахарный сироп, пьянящим, как самое лучшее вино. Тэн обхватывает его лицо, не давая отстраниться, и Лукас пьет его выдохи, задыхаясь от клокочущей где-то возле самого сердца лавы. Он подхватывает Тэна и, не прекращая покрывать поцелуями, выносит на берег. Лукас укладывает его на белые одежды и склоняется, чтобы опять припасть губами к шее, услышать срывающийся стон и не сдержаться самому, потому что тонкие пальцы вплетаются в волосы, гладят плечи, выводят причудливые узоры на груди и спускаются ниже, начиная ласкать так медленно и жарко, что перестает хватать воздуха. Лукас нависает над Тэном, ловит его ладонь и накрывает своей, одновременно начиная двигаться вместе с ним, ощущая, как тот выгибается и дрожит. Лукас целует его глубоко, жадно, тягуче, вжимается сильнее и задыхается. Он готов окончательно сдаться, безоговорочно капитулировать, забыть самого себя, лишь бы только слышать эти упоительные стоны, видеть затуманенные глаза и растворяться без остатка, касаясь исцелованных губ. Лукас неотрывно смотрит на Тэна – и чувствует жар тысячи солнц, что охватывает его всего, застилает глаза искрящейся багровой пеленой, пронизывает огненными всполохами, взрывается летним грозовым раскатом, молнией на горизонте, хлещет неистовым ливнем – и остается одним дыханием на двоих. – Пташка… – сорванно шепчет Лукас и нежно проводит пальцами по щеке Тэна. – Пташечка… . Палящее солнце освещает широкое поле, вытоптанное конницами, изрезанное бороздами тяжелых деревянных телег, тлеющее остатками отгремевшей битвы. Пожухлая трава окрашена ржавчиной запекшейся крови. В лазурной вышине плывут кучевые облака, лес шумит зеленой листвой, откуда-то издалека доносится звонкий щебет сойки. Медленно спускается вечер, венчая небосвод россыпью ярких звезд и убаюкивая мерным стрекотанием цикад. Безмятежную тишину летней ночи нарушает только треск высоких погребальных костров. . На берегу заводи, усеянной белыми лилиями, виднеется одинокий тонкий силуэт. Лукаса он так и не дождется.