Keep silence

— Ну что, как прошёл твой день? И как в целом дела идут? — улыбнулся Евгений Сергеевич, протягивая Антону чашку, от которой струился пар, — Аккуратно, не обожгись. Мне недавно с бергамотом подарили, очень вкусный, я и тебе заварил. Сахар не добавлял, все помню, — уточнил он и, когда Антон принял чашку из его рук, уселся поудобнее в кресле, взяв себе свою, — Мы на той неделе с тобой как будто… Вскользь все обсудили… — он прочистил горло и осторожно поинтересовался, — Ну, а так вообще все хорошо? Нет. День прошёл отвратительно. И предыдущий тоже. По крайне мере последний урок подкосил Антона по максимуму. Но он нашел в себе силы криво улыбнуться и, отпив немного чая, приятный вкус которого его немного успокоил, тихо сказал: — Все в порядке. Евгений Сергеевич стрельнул на него напряженным взглядом серых глаз, но быстро успел спрятать это за пониманием: — Хорошо, это здорово. О чем бы ты хотел поговорить сегодня? Обо всем. О том, что меня гложет. О том, что я нигде не чувствую себя спокойно. Даже здесь. — Евгений Сергеевич, — подал голос Антон, прикрыв глаза, а потом решился посмотреть на него, — Мне нужно кое-что Вам сказать.

***

Для того, чтобы к сеансу вновь прийти в такое подавленное состояние, Антону не нужно было много. Двадцать восьмое февраля. Прошло две недели с того момента, как Антон признался Ромке на той дискотеке. И чуть больше недели с той ссоры в раздевалке после урока физкультуры. С того момента он начал рассыпаться. Событий произошло слишком много и в то же время будто мало. Стоило, наверное, начать с понедельника той недели, сразу после ругани после урока физкультуры. Остаток того дня прошёл в полном раздрае. Он мог лишь радоваться тому, что Оля, видимо, сама устала после продлёнки, и с Антоном они шли до дома молча. Он так обработался мыслями о том, как ему следует поступить и что делать, что мозги будто сварились в кипящую кашу к тому моменту, когда он зашёл домой. Не было настроения вообще ни на что. Хотелось лечь спать сразу, но Антон, помня о том, как это хреново может кончиться, если он проснётся в три часа ночи и будет смотреть стеклянными глазами в потолок, заставил себя пообедать с родителями и пойти к себе в комнату, прикрываясь тем, что по учебе много задали. У него даже не было воли чему-то шокироваться или на что-то злиться. Просто был Антон и вокруг него были факты: в этот день он самолично все разрушил. Были ли у этого веские причины? Возможно. Поменял бы он все, будь у него возможность? Наверное. Он, лежа в кровати, из раза в раз прогонял в голове произошедшее и качал головой. Хотелось укорить себя и в то же время хотелось больше не возвращаться к этому вопросу. Не было ни сил, ни желания заниматься вечным анализом. Его по обыкновению работающий ум отказался дальше обрабатывать информацию, поэтому Антон крутился и вертелся, как колбаска, в будничных обязанностях: постарался помочь Оле с домашней работой по просьбе мамы, сделал свои уроки, лёг спать не слишком поздно… В общем, он был образцовым школьником. Что не помешало ему чувствовать себя так, словно он — яичная скорлупа, а внутри нет ничего. Его будто это все иссушило, он катастрофически устал. Предыдущий день и сегодняшний смешались в одно марево: дом, обед, уроки с Олей, своя домашняя работа, сон, утро, завтрак, дорога до школы… Он даже не мог как-то волноваться, прежде чем зайти в класс. Хмурые и разочарованные лица его друзей его не покоробили, как могло бы быть на той неделе. Возможно, он просто устал от того, с какой частотой хреновые события на него накатывают. Антон не мог идентифицировать собственные чувства. В понедельник, в раздевалке, после урока физкультуры он будто оставил часть собственной души, которая сейчас напоминала решето. Там произошёл слишком сильный выброс эмоций, смешалось всё: и боль, и гнев, и разочарование, и ненависть… — Снова меня ненавидишь? — Да. Конечно, он солгал. В тот момент хотелось только того, чтобы Ромка перестал чего-то добиваться от него. Хотелось перестать нести ответственность, потому что за каждое совершенное им действие нужно было отвечать, как на ковре у директора: долгими разговорами, разбором полётов… Он просто этого не хотел. Ему нужна была лишь тихая, мирная жизнь в школе, где ему бы больше не пришлось сталкиваться с такими негативными эмоциями. Однако вчера этого было слишком много. Ссора с Полиной, которая плавно перекочевала в разборки с Ромкой, где Антон был вынужден сказать гнусную вещь, которую уже давно не чувствовал, но которая могла бы заставить Ромку оставить его… Этого было просто очень много, поэтому рассудок Антона будто намеренно отключился, лишь бы не переваривать это вновь и вновь. Иначе тогда ему было бы слишком тяжело. Так что весь остаток того дня и большую часть вторника он чувствовал себя… подкошенным. И мертвым. Весь вторник той недели прошёл в таком унылом духе. Ничего не хотелось. Ничего не получалось. В библиотеку он пришёл и, увидев Славочкино лицо, вопреки всему никакого облегчения не испытал. Он уже не знал, можно ли чему-то верить, на что-то полагаться, или он уже окончательно потерял всякие ориентиры. В тот день он попросил его «Давай просто читать сегодня, хорошо?». И успокоился от того, что увидел в светлых глазах Славы понимание, а потом за этим последовал кивок и голос, полный соучастия: — Конечно. Я твою книгу вытащил. «Над пропастью во ржи» привычно находилась на столе, с поставленной закладкой, и Антон, глядя на неё, почувствовал что-то вроде безопасности, что к его личным границам отнеслись с уважением. Как Антон подметил в понедельник, так думал и во вторник — в Славочке его очень прельщал тот факт, что Антону не задавали лишних вопросов. Как есть, так есть. У тебя хреновое настроение? Значит сегодня мы просто читаем. Тебе не хочется об этом говорить? Значит эта тема подниматься не будет. Библиотека, начиная со вторника, стала чуть ли не единственным местом, где Антон чувствовал себя, как в спасительном вакууме. Каждую перемену он приходил и уходил, и его бессменно сопровождала улыбка Славы, радушная или сочувствующая. Славе нельзя верить. Слава всегда врёт. Он не мог не вспоминать эти слова каждый раз, едва только думал о том, что со Славой в библиотеке чувствует себя раскованно и спокойно. Полина будто пустила корни этими словами, и корни эти были отравой, которые время от времени врастали в Антоне чувством тревоги. К концу дня он даже понемногу переговаривался со Славой на отвлеченные темы. И Антон, из раза в раз узнавая о нём больше, все хлеще не понимал, чему можно верить. У Славы нет ни братьев, ни сестёр, он единственный ребёнок в семье. Он рассказал об этом, когда Антон в их диалоге упомянул Олю. — Оля? — Слава выгнул бровь, — Подруга? — Нет, ты что! — Антон почувствовал, что даже невольно смутился от того, как громко Слава усмехнулся на его реакцию, — Это моя сестра. Младшая. — Как очаровательно, — Слава покачал головой, улыбаясь. — А у тебя, — полюбопытствовал Антон, — Нет?.. — Нет, — Слава покачал головой, — Я единственный ребёнок. Не знаю даже, к сожалению или счастью. — Когда как, — буркнул Антон. Это двоякое изречение очень заинтересовало Славу, и он в голос хохотал, когда Антон рассказывал ему про Олины выкрутасы и то, как она плохо справляется с домашним заданием по английскому языку. В процессе диалога Антон так же выяснил, что Слава думает пойти на филолога или журналиста, в зависимости от того, куда будет тянуть сильнее. Что Слава ходит на элективные уроки к Лилии Павловне для подготовки к экзамену по литературе, что Слава на дух не переносит точные науки, потому что у него плохая память на цифры и формулы. На моменте, что у Славы есть топографический кретинизм, и он может заблудиться где угодно, Антон даже улыбнулся, не сдержав смешка. Он открывался ему с разных сторон, и Антон, когда вторник подошёл к концу, подумал о том, что Слава на самом деле куда проще того, как он выглядит. По сути своей он был таким же семнадцатилетним парнем, как и его ровесники. Просто более… светским, что ли. Вот это его по большей части и отличало. Антон диву давался тому, как раскрепощенно и спокойно Слава мог войти кому-то в доверие или очаровать их. Тамара Анатольевна была в восторге, едва только Слава входил в библиотеку, а поварихи в столовой наливали ему чай чуть ли не с отрадой, в то время, как на Антона все ещё косились, как на вора. И ум, наверное, прельщал Антона больше всего. Такой же живой, как у него самого, такой же стремящийся к знаниям и впитывающий их, как губка. И все это было под оболочкой внешне развязного и спокойного парня с лисьим взглядом. Могло ли быть так, что первое впечатление обманчиво? Антон общался со Славой очень мало, но казалось, что лгать так все время трудно, ведь они проводили вместе почти каждую перемену. Как можно не путаться в выдуманных фактах, как можно придерживаться выдуманного образа? Могло ли быть такое, что Слава раньше был другим, а сейчас решил оставаться, как есть? Так или иначе, вторник благодаря нему немного сгладился, а вот дальнейший приём у Евгения Сергеевича прошёл… топорно. В первую очередь, тот сразу же извинился за то, что на той неделе приём накрылся так неудачно. — Извини меня, Антон, — качал Евгений Сергеевич головой. Выглядел он сам не лучше Антона: такой же уставший, такой же чем-то обеспокоенный. Но его присутствие всё равно вызвало у Антона прилив неподдельных светлых чувств, ведь он был искреннее рад новой встрече, — На той неделе столько всякого случилось, поэтому пришлось быстро уезжать… — Ничего страшного, — он покачал головой, стараясь говорить очень мягко, словно ему действительно это не было совсем в тягость. — Спасибо за твоё понимание, — пробормотал Евгений Сергеевич, приглаживая взлохмаченные волосы, — Сейчас нужно всех куда-то ставить… Тех, кто ко мне обычно ходит в четверг я по-быстренькому затолкал на сегодня, потому что и в этот четверг надо будет отъехать… — он бессильно рассмеялся, отирая ладонью лицо, — Так что я тут, по всей видимости, ночую… — Мне кажется, что это нужно просто перетерпеть, и дальше будет получше, — выдал Антон самую глупую и наивную вещь, на которую был способен, однако глаза Евгения Сергеевича одарили его теплом, а улыбка стала чуть ярче: — Благодарю тебя за твоё сочувствие, — он, чуть встряхнувшись, вернул себе часть прежней энергичности, — Ну что? Сегодня у нас с тобой в меню голубичный чай. Я понемногу трачу свою коллекцию, — он слабо улыбнулся. В течение дальнейшего приёма неловкость можно было черпать ложками. Антону было, что рассказать, несомненно. Однако сомнения грызли его, как термиты, и он счел нужным смолчать, как дурак рассказывая Евгению Сергеевичу всякие глупости вместо того, чтобы высказать свои сомнения, переживания. И, кажется, он чувствовал себя виноватым за то, что не смог провести сеанс на той неделе. Однако Антон не хотел давать ему поводов для тревоги и изо всех сил старался продемонстрировать положительную динамику, как если бы так на самом деле и было. Евгений Сергеевич вначале смотрел на Антона непонимающим взглядом, а потом его взгляд переполнился тоской, и Антону стало гадко на душе, что он заставил взрослого человека, который всегда был готов пойти к нему навстречу, принять участие в собственноручно поставленном плохом спектакле, где Евгений Сергеевич позволил себя надурить. Лишь в конце, в самом конце приёма, где Антон, отстрелявшись, почувствовал немного облегчения и начал собираться, Евгений Сергеевич как бы невзначай ещё раз спросил его: — Антон, — дождавшись ответного взгляда, он вздохнул и, стараясь излучать доверие, поинтересовался, — Я, конечно, рассчитываю на то, что всё идёт именно так, как ты и сказал… — воздух в кабинете будто понизился на добрых десять градусов, и Евгений Сергеевич попробовал ещё раз, — Но я все же спрошу, — он посмотрел на Антона самым глубоким, самым внимательным взглядом своих грозовых глаз, — Ты сегодня был до конца откровенен? — Антона покоробило, и он постарался выглядеть как можно более спокойно, словно этого вопроса он и ждал, словно ничего такого в нём не было. И снова заставить себя солгать было очень тяжело, он как будто деградировал с усиленной скоростью. Февраль стремительно превращался в кошмар, ведь Антон, натянув, наверное, самую неискреннюю улыбку, сказал очень тихо, стараясь убедить: — Да, все хорошо. Евгений Сергеевич не подал виду, но Антон знал, что тот, скорее всего, разочарован этой ложью, но дальше ничего выпытывать не стал. Он действовал очень мягко, и Антон чувствовал себя полным говном, сознательно обманывая человека, который готов был вытащить из него всё негативное. Распрощавшись с ним рукопожатием, Антон вышел из кабинета. И чуть не сбил с ног девушку, которая, взглянув на него слегка обеспокоенным взглядом, обошла его, чтобы пройти внутрь. Антон помнил, что она из одиннадцатого класса. Забавно даже было, как много там рыжих, но у этой девушки волосы, возможно, были крашеными. Ведь если у Славы они были едва ли не солнечного оттенка, но у этой девушки на голове будто полыхал пожар. Такого насыщенного оттенка Антон прежде не встречал. И, что его поразило больше всего — это их длина. Копна шла ниже поясницы, и это буйство на голове сочеталось с хрупким внешним видом. Такую действительно трудно не запомнить. Всё произошло так быстро, что на лице Антон успел запомнить только её светло-карие глаза, которые, одарив его неопределенным взглядом, скользнули вглубь кабинета, откуда послышался голос Евгения Сергеевича «Привет-привет! Рад видеть тебя! Проходи». Дверь закрылась. Антон не был шокирован, но удивился. Как-то в голове не укладывалось, что он не единственный в школе, кому может требоваться помощь психолога, так что Антон напрочь забыл о том, что к Евгению Сергеевичу могут ходить и другие ученики. И вспомнил, как тот ему говорил, что передвинул ребят с четверга на сегодняшний день. И от этого факта ему было… никак. Ей-богу, такое чувство, словно его перестали волновать любые вещи, он словно вообще ничего не чувствовал, и собственное состояние начинало его пугать. «Я все расскажу, — убеждал себя Антон, надевая в раздевалке куртку, — Я обязательно всё скажу на следующем приеме…» Оставалось только верить, что ему хватит смелости хотя бы на то, чтобы хоть частично этим поделиться, а не смолчать, как партизан. Неделя продвигалась тягомотно. Молчание в классе удручало, библиотека — успокаивала. Пару раз Антон сидел со Славой в столовой, но было безумно дискомфортно, что в любой момент могут зайти Полина, Бяша или Ромка, и тогда Антону и кусок в горло не полезет. Слава вначале смотрел на него непонимающим взглядом. А потом догадался. Больше они не пили чай в столовой, а Слава подбил Тамару Анатольевну и на то, чтобы разрешать в библиотеке есть ещё и булочки. За средой пришёл четверг, за четвергом — пятница. А дальше уже и выходные, в течение которых Антон просто жил, жил, вертелся в рутине. Съездил с родителями и Олей на рынок, что как-то разбавило это марево. В воскресенье мама сделала макароны с острой курочкой и нарезала туда свежих овощей, которые они купили на рынке, и это был, наверное, один из самых вкусных ужинов за последнее время, так что Антон был полон искренней благодарности. Какие-то мелочи радовали, но в общем и целом было тяжело. Антон не понимал, в какую сторону движется, чего ждет и когда ему станет легче. Если через день после признания у него была опорная точка — дожить до конца дня, то сейчас, когда таких «дней» было прожито достаточно, он не знал, что ему делать. Когда ему не придется о чем-то беспокоиться? Неужели ему жить так вплоть до самого выпускного? Или они с родителями смогут уехать раньше? Сука, но и уезжать ему тоже не хотелось. Он успел полюбить эту школу, своих одноклассников, атмосферу учебы, да и это место, раньше казавшееся ему холодной тюрьмой, сейчас дарило больше светлых чувств. «Ты точно подумал насчет домашнего обучения?» — фраза, которую мама сказала ему ещё в первый день в школе, прежде, чем Антон пошёл набивать там шишки. Домашнее обучение? А не слабость ли это? Стоило ли тогда ему проходить весь этот сложный путь ради того, чтобы потом спрятаться дома, в спасительных, но душащих его четырех стенах? Если так будет проходить день за днём, без связи с социумом, Антон просто сойдет с ума. Нет-нет, с домашним обучением пока все ясно — это однозначное нет. Поэтому оставалось проводить дни в школе, как в тумане. В понедельник все тоже было ровно. Кроме двух моментов. Антон пересёкся со Славой возле школы, когда шёл к первому уроку с Олей. Было ещё немало времени до начала занятий, и Антон ощутил абсурдное желание немного постоять рядом со Славой, пока тот курил около школьных ворот. Оля, которая шла рядом с Антоном, непонимающе посмотрела на него, когда тот замедлил свой шаг, а потом, проследив за его взглядом, и сама нашла объект, который попал под внимание Антона. Сам Слава заметил их не сразу, но когда увидел, на его лице появилась умилительная улыбка. Это было что-то новенькое, отчего Антон было непонимающе вскинул брови, а потом понял, что эта улыбка была направлена на Олю. Он вспомнил их недавний разговор в библиотеке — Слава же тогда и узнал, что Антон не единственный ребёнок в семье. «А вот и встреча» — невесело подумал про себя Антон, когда Слава сам двинулся к ним. Что ещё казалось необычным — прежде они пересекались только в библиотеке, так что сейчас видеть его на улице было… немного странно. Но Слава и тут умудрялся держаться, как надо. Его дублёнка смотрелась покруче задрипанной куртки Антона, однако и это не подкупило Олю, когда он подошёл поближе. — Доброе утро! — поздоровался он, пожимая руку Антона, а потом перевёл взгляд на неё, — Значит, это у нас Ольга. Очень приятно познакомиться, — он чуть наклонился, чтобы пожать ей руку. Внезапно Антон подумал, что если бы чего-то такого захотел Ромка, например, то он бы без раздумий сел на корточки, чтобы быть с Олей на одном уровне и не смущать её. В то время, как Слава себе такого не позволял… Всё вокруг посерело, как происходило каждый раз, едва он вспоминал о них. Иногда мелькало в памяти смеющееся Полинино лицо, мягкое веселье Бяши, озорство или серьёзность Ромки, и это давило. Тот факт, что он совершил выбор и разрушил все сам, не мешал ему постоянно чувствовать возможность провала. Это выматывало, ведь он никогда не мог знать наверняка, стоило ли это всего, что сейчас происходит? Антон выбирал не столько Славу — речь, как будто бы — даже не шла о нём. Но Слава был своего рода лакмусовой бумажкой, которая могла заставить некоторые нюансы всплыть на поверхность. Полину, например, мог не волновать тот факт, что Слава помог Антону, а до понедельника Антон не мог ей об этом рассказать, ведь они были в ссоре, и едва только всё начало восстанавливаться, как случился очередной пробел. Возможно, она даже считала его жалким. И возможно, она даже была права. А Ромка? Что он мог думать про Антона тогда? Или сейчас? Антон иногда со злостью думал, кем Ромка считал его в большей степени: гомиком или предателем? В данном случае одно было не хуже другого, так что… Так что… Думать об этом было бесполезно. Такой пласт мыслей пронёсся в его голове за ту минуту, что Оля знакомилась со Славой. — Мне тоже приятно познакомиться, — пожала ему руку она, видимо, купившись на внешний Славочкин облик (все о принце мечтает, ну-ну). Даже смутилась немного и от того была немногословной. — А меня зовут Вячеслав, — вежливо представился Слава, а потом, увидев, как по Олиному лицу пробежала тень, и мыслительный процесс по поиску сокращенного имени забурлил в её голове, поспешил прийти на помощь и добавил, — Ну, или Слава. — Хорошо, я запомню… — закивала она, засмотревшись на Славину дубленку. Тот разулыбался и, вытащив зажигалку, хотел закурить ещё одну сигарету, но завозился с колёсиком, которой всё никак не хотело рождать ему пламя. — Чёрт… — фыркнул Слава с зажатой между губами сигаретой, — Что-то не получается… Оля внезапно начала копошиться, выпустив свою руку из ладони Антона. Он непонимающе посмотрел на неё, а потом обомлел, когда она вытащила из кармана своей куртки зажигалку. Конечно, он знал, кому она принадлежит. — Понял, сука? Ромина зажигалка, которую он отдал Оле в тот день, когда помог ей защититься от нападок Белова. Она все ещё носила её с собой? Уже несколько недель прошло… Ей так в душу запал этот момент? Хотя неудивительно: если бы старшеклассник помог Антону в четвертом классе защититься от чьих-либо нападок, Антон был бы просто в восторге от него. Слава охреневающим взглядом посмотрел на зажигалку в Олиных руках и произнес в шоке: — Ты что, куришь? — Нет, конечно! — возмутилась Оля, протягивая ему зажигалку, — Я её просто на всякий случай ношу… На всякий случай. Неужели это по той причине, что Оля до сих пор переживает, что зажигалку понадобится применить? — Значит, на всякий случай… — пробормотал Слава, забрал у Оли зажигалку, чиркнул колёсиком и поднёс огонёк к сигарете, — Надеюсь, она нечасто пригождается. Я подумал о том же. Господи, от вида этой зажигалки его аж затошнило: будто снова соль на рану сыпали, хотя Антон буквально минуту назад призвал себя ни о чём таком не думать. — Спасибо за огонёк, — с искренней благодарностью отозвался Слава, — Дорогой мой Прометей… — Кто? — не поняла Оля. — Не важно, — поспешил вмешаться Антон, пересекаясь с ехидным взглядом Славы. Слава вернул Оле её оружие, и она очень бережно положила его в карман. Антон, проследив за этим движением, ощутил странное чувство ностальгии, от которого захотелось избавиться. Положив руку ей на плечо, Антон чуть пихнул её в сторону школы, параллельно приговаривая: — Так, давай ты дальше без меня, я постою, поговорю. — А почему… — возмутилась Оля, но Антон не стал слушать и с усмешкой протараторил: — Давай-давай, в темпе вальса… Оля искала подходящие способы, чтобы продемонстрировать своё недовольство. Остановилась она на том, чтобы скорчить гадкую гримасу и, агрессивно топая ногами и размахивая мешком со сменкой в диаметр собственного роста, пойти ко входу. — Ай-ай-ай, — услышал он Славочкин голос, — Как ты несправедливо с сестрой своей поступаешь. — Просто она любопытная, — усмехнулся Антон, — Будет уши греть. — И за это в школу сослал? — Слава цокнул, покачав головой, — Не хотел бы я быть твоей младшей сестрой. — Ха-ха, — сарказмом произнёс Антон. Они постояли какое-то время в тишине, после чего Слава поинтересовался: — А ты вообще знал, что она зажигалку носит? — Нет, — покачал головой Антон, — Но не удивился. Она благодаря ей мальчика из класса побила. — Что за жестокость у вас в крови? — по-напускному ужаснулся Слава, затягиваясь. — Ничего подобного, — усмехнулся Антон, — Этот малолетний говнюк издевался над ней. Вот она его и побила. — Надеюсь, что доживу до того момента, когда проблемы не будут решаться насилием, — пробормотал Слава, отводя взгляд в сторону. — Кто знает, — туманно ответил Антон, и тот, внезапно прищурившись, поинтересовался у него: — А чего ты вдруг решил тут встать? Все равно бы встретились в библиотеке. — Возмещаю шестую перемену, — усмехнулся Антон, быстро найдясь с ответом, и Слава засмеялся: — Уже скучаешь по мне? — Обязательно, — фыркнул Антон, вглядываясь вперед. Там, в полумраке, маячил кто-то, приближавшийся к школе. Силуэт показался Антону знакомым, и только лишь когда она приблизилась к школе, он понял, кто это. Алёна, завернутая в короткую шубку, шла в школу, в то время, как её кудри подпрыгивали в такт походке. Он на секунду подумал, что был достаточно беспечен, стоя вот так, возле школы, вместе со Славочкой. В конце концов, из его знакомых могли быть Тихон, Катя, Арина… А могли бы быть и Ромка с Полиной. Или Бяша, который стопроцентно воспримет его как предателя после такого. Возможно, он слишком расслабился. Ему следует быть более осторожным, чтобы не провоцировать новых конфликтов. Прошедшая неделя почти полностью была ровной, так что ему хотелось бы продлить это затишье. Когда Алёна приблизилась к школе, она заметила Антона и, прищурившись, начала рассматривать его — не узнала в полумраке. Но когда на лице её промелькнуло узнавание, она уже было приветливо улыбнулась, а потом заметила Славочку. И выражение её лица поменялось с радушного на озадаченное. Антон снова почувствовал смесь неловкости и паники, а в голове задребезжал голос Полины. Славе нельзя верить. Слава всегда врёт. Проклятье, эти слова не выходили у него из головы, каким бы образом он их не отгонял. Хотелось уже какой-то стабильности, но теперь Антон то восхищался знаниями Славы и его эмоциональным интеллектом, то не находил себе места от беспокойства: а с кем он вообще проводит время? И вот сейчас, когда он смотрел на Алёну, то тяжело было оставить лицо непринужденным, особенно после того, как она, дойдя до ворот, повернулась к ним и, прежде чем приоткрыть калитку, произнесла: — Доброе утро! Она быстро справилась с тем, чтобы взять себя в руки и не коситься на них недоумевающим взглядом столь откровенно, однако Антон всё равно чувствовал, что его настроение катится в бездну. Однако смог улыбнуться, произнеся в той же манере: — Доброе! Антон совершенно забыл о таком факторе, как Алёна. То, что они постоянно сидели в библиотеке, не могло не застраховать их от того, чтобы быть ею же замеченными. Он заставил себя подзабыть об этом, тем более, что за весь этот день никаких последствий не последовало. Алёна, скорее всего, знала о том, какую роль играл Слава. Конечно же, Ромка не мог не рассказать ей об этом. Конечно же, она училась со Славой в одном классе и могла видеть это всё собственными глазами. Но ему было гадко на душе от того, что он будто предстал для неё со своей самой уязвимой стороны. За весь день это, в итоге, никак не всплыло, и он постарался отвлечься, чтобы этот эпизод размылся в его памяти. Что ещё немного выбило его из рутины — это посиделки со Славой в библиотеке. — К нам сегодня присоединится моя подруга, ты не против? — уточнил он у Антона, когда тот зашёл в библиотеку. На столе Антон заметил три чашки, из которых валил пар, правда если у них со Славой был привычный черный чай, то третья чашка напоминала по цвету кофе. Антон с непониманием туда заглянул. — Кофе в школе нет, поэтому она с молоком чай пьет, — пояснил Слава, а потом усмехнулся, — Избирательная натура. Так ты не против? — Я? Нет, конечно, — Антон пожал плечами, — Это же я, по сути, к вам навязался. — Ой, отбрось это, — отмахнулся Славочка, — Что в этом дурного? Ты — хорошая компания, так что у меня претензий нет. Такой комплимент, конечно, не мог не польстить, и Антон, чуть вскинув нос, зафыркал от довольства: — Ну-ну, спасибо. За спиной послышалась какая-то возня и голос Тамары Анатольевны, а потом хлопнула дверь. — А вот и она, — повернувшись в ту сторону, услышал Антон голос Славы за своей спиной. В библиотеку зашла девушка, и Антон сразу узнал её рыжие волосы, струившиеся по плечам и спадавшие ниже поясницы. Он видел её почти неделю назад! Девушка с приёма Евгения Сергеевича. Теперь, когда у него появилась возможность, он постарался разглядеть её чуть получше. Её достаточно миловидное лицо, нос с горбинкой, придававший ему немного суровости. И карие глаза, которые он успел заметить ещё около кабинета Евгения Сергеевича. Внимательные и любопытные. По брошенному в сторону Антона взгляду было понятно, что она тоже его узнала, но ничего не сказала. И он был этому рад. Хотелось, честно говоря, чтобы существовала какая-то конфиденциальность. И Антон не был бы рад, если бы кто-то ещё узнал о том, что он посещает Евгения Сергеевича. — Всем привет! Я не опоздала? — голос у неё был такой, что Антон почувствовал, что готов смутиться. Если у Полины был голос чистый и мягкий, у Алёны низкий и уверенный, у Кати командный и немного капризный, то у неё… Как сладкий мёд звучало каждое слово. И патокой тянулись гласные. Она будто бы пела словами, и ему стало почти что хорошо даже от пары фраз, сказанных ею. Она прошла мимо Антона к столу, и до него донесся её аромат. Таким запахом его всегда обдавали проходящие мимо популярные старшеклассницы, когда Антон учился в начальной школе. Аромат сладких духов и жвачки. Хотя она, как будто бы, выглядела, как претендент на эту роль. — Опоздала, — ухмыльнулся Слава, но, вопреки сказанному, встал с насиженного места и чмокнул её в щеку. Как и она его. Антон подзавис. Они встречаются? Ну, по сути, Слава не обозначал её, как «моя девушка», так что с чего бы вдруг? Хотя сделали они это так естественно, словно это был стандартный вариант их приветствия! Самого Антона Полина пару раз в жизни целовала в щеку, и он всегда находил это очень милым и нежным жестом её дружбы. От воспоминания стало больно, поэтому он поспешил его отбросить и продолжил таращиться на них удивленным взглядом. — Вы… Вы не это?.. — щеки загорелись, но он чувствовал желание прояснить этот момент, чтобы не было всяких казусов. И, вопреки его ожиданиям, она поморщилась, отпихнув Славу за щеку, в то время как он, закатывая глаза, перехватил её руку. — Нет, конечно, — фыркнула она, — С червём этим книжным? Я бы удавилась… — Язык придержи, мерзавка, — прищурился Славочка, а потом, распахивая руки, торжественно объявил, — Ну что, дорогой Антон, знакомься! Это — подруга моих суровых дней и, хоть и не дряхлая, но голубка — Алиса. — Приятно познакомиться… — растерянно произнёс Антон, протягивая ей руку, и она, к его удивлению, прыснула, прикрывая рот небольшой ладошкой, пальцы которой были покрашены в пестрый лак: — Я не могу, ну прелесть! — воскликнула она, хлопнув в ладоши, а потом обернулась к Славе, произнеся, — Он и правда просто чудо! — А я о чём говорил, — ухмыльнулся Слава, и Антон, глядя на них обоих и заметив, как усмешка расползается и на лице Алисы, почувствовал, как внутри что-то сворачивается, точно он попал в ловушку. Ловушку двух не связанных кровно, но очень похожих людей. Они обсуждали его? Почему один только взгляд Алисы заставлял его испытывать столько смущения и неловкости, будто он стоял перед ними абсолютно голый? И как так вышло, что она совершенно не была похоже на ту себя, когда они столкнулись с Антоном возле кабинета Евгения Сергеевича. Как будто разные люди… Возможно, дело было в Славе, и в присутствии друга она могла чувствовать себя так же раскрепощенно, как и Антон раньше — в присутствии Полины. Он стоял до этого момента с протянутой ладонью и уже хотел было опустить её обратно, как Алиса, хищным взглядом уловив это движение, тут же взяла его ладонь в две собственные и принялась с жаром пожимать: — Мне тоже очень, очень приятно познакомиться! Я бы и в щечку тебя чмокнула, но боюсь, что поймешь неправильно… — говорила она абсолютно без стеснения. И ещё в глаза так прямо смотрела, что Антону требовался перерыв на изучение пространства вокруг, прежде чем он снова пересекся бы с ней взглядами. — Спасибо за уточнение… — растерянно пробормотал Антон. Запах Алисы окутывал его, медовый голос будто гладил по голове, и ему казалось, что он в ужасе и очарован одновременно. Как увлекаемый сиреной пират понимает, что слишком далеко отплыл от собственного корабля. Алиса снова ярко улыбнулась, как высоковольтная лампочка, а потом, выпустив ладонь Антона из захвата своих рук, привычным движением подцепила со стола чашку и, сделав шумный глоток, отчего Слава с понимающей усмешкой закатил глаза, поинтересовалась: — Мы садимся или как? — Садимся, конечно, садимся, — вздохнул Славочка, усаживаясь за парту и закидывая ногу на ногу. Посмотрев на Антона, он тихонько ему шепнул, — Ты не впечатляйся так… Она балаболка ещё та… — Славик, я тебе уже говорила, — проворчала Алиса, вытаскивая из рюкзака маленький блокнот, что сразу привлекло внимание Антона, — Мне не нравится слово это дурацкое — балаболка. В прошлый раз ты получше прозвище находил… Я все никак запомнить не могу… — Что не можешь? — усмехнулся Слава, подпирая щеку ладонью. — Запомнить, как ты меня назвал, кроме «балаболка». — А как я тебя назвал? Алиса, перестав копаться, посмотрела на него язвительным взглядом, поинтересовавшись с ухмылкой от уха до уха: — Издеваешься? — Конечно, — ласково протянул Слава, взяв её за руку. Алиса развернулась к нему, и с такого ракурса они так, блять, походили на пару, что у Антона ломался мозг от того, почему так не происходит. Они бы даже подошли друг другу: оба рыжие, оба хитрые, любящие язвительно пошутить… Странно, что так и не случилось. Но Алиса, до того момента улыбавшаяся, спросила у Славы напевно: — Закон Ома? Славино лицо моментально скисло, будто он съел какую-то дрянь. Он простонал, недовольно отпихивая от себя хихикающую Алису. — Хватит, терпеть это не могу… У тебя у самой тройка за семестр выходит. — Меня это хотя бы не колышет, — она потеребила его за щеку, и Слава не то, чтобы выглядел очень довольным этим действием, но пререкаться с ней не стал. Лишь дополнил нарочито сухо: — Язык у тебя без костей. Я так говорил. — Точно-точно, это помню! — обрадовалась Алиса, вытаскивая пенал, а потом обратилась к Антону, не отрывая взгляд от принадлежностей, — Представь себе, Антон, и он говорит мне это постоянно. — Потому, что ты постоянно говоришь без устали, — буркнул Слава, открывая книгу и глядя на Антона взглядом, мол, «Как кость в горле». Но это было не так. Иначе зачем бы Слава стал звать свою подругу, которую знает уже не один год, посидеть с ними? Скорее всего, это была их междусобойная игра, где они поддразнивали друг друга, а потом снова занимались своими делами. Внутри свербело странное чувство, как было с ним однажды, когда в одиннадцать лет его позвали мальчики из класса подорвать петарду в подъезде, а потом своровать из ларька мороженое, чтобы пойти гулять. Чувства были примерно схожие: зарождающееся внутри веселье и беспокойство. Беспокойство того же рода, что и тогда. Ведь после того, как он согласился, петарда была взорвана, пломбир — сворован, а окрестности — перехожены до того времени, когда он ужасно припозднился домой, ремня ему было всыпано по самое не балуй. И сейчас Антон тоже чувствовал, что опасался этого. Последствий. Он сознательно подавил это чувство, когда увидел, как Алиса начала что-то чиркать в своём блокноте. Антон вспомнил, что Слава рассказывал ему про это. Так что вот и зацепка для разговора. — А что ты рисуешь? — поинтересовался Антон и, увидев её смешливый взгляд, дополнил, — Извини, если вдруг бестактно… — Ах, боже мой, — мечтательно протянула она, раскрывая блокнот и показывая ему, — За таких надо замуж выходить. — Мечтай-мечтай, — услышал Антон голос Славы, стараясь усиленно игнорировать свои горящие уши. Однако с этим не удалось справиться, потому что на это обратили внимания, — Смотри, как человека смутила. — Я не смутился, — жалко оправдался Антон, глядя в блокнот Алисы и пытаясь уйти от назойливых взглядов на его страницах, изрисованных небольшими рисуночками, которые Антон распознал практически мгновенно. И хорошо, что распознал. Под натиском искреннего любопытства всякое смущение быстро отошло на второй план, едва он увидел очень четкие линии, покрас… — Это Тоторо? — полюбопытствовал он, аккуратно проводя пальцами по рисунку персонажа, восхищаясь работой. Даже на клетчатой бумаге уж очень прилично получилось, как будто этот персонаж поселился на страницах блокнота. — Да, — улыбнулась Алиса, — А ты знаешь этот мультик? — А то, — отозвался Антон, разглядывая рисуночки дальше. Угадывалась и принцесса Мононоке, и Кики из «Ведьминой службы доставки», — Моя сестра вообще от всех этих мультиков без ума. Ну, и мне тоже нравится… — Спелись, — пробормотал Слава, усердно вчитываясь в «Тихий Дон», — Значит, у вас любовь к неоправданным и неправдоподобным мультфильмам? — Ой, Гридин*, уймись, — на высказывание Алисы Антон поднял растерянный взгляд и поинтересовался у растерянного Славы, на которого лилась информация с обеих сторон. — Ты Гридин? — Он Гнидин! — рассмеялась Алиса. Славочкины глаза округлились, и он заткнул ей рот, оглядываясь в сторону Тамары Анатольевны и шипя: — Совсем страх потеряла? Мы не в классе! Алиса на это высказывание только закатила глаза и показала ему язык, когда Слава отстранил руку, качая головой. — Бесстыдница. — Я просто честная, — усмехнулась Алиса, а Антон снова упёрся взглядом в блокнот, почему-то считая эту сцену слишком личной для его ушей и глаз. Он будто пытался спрятаться за одним из Алисиных рисунков. За Тоторо, желательно. Его взгляд, скользя по наброскам, наткнулся на что-то новое. — А это кто? — он указал Алисе на нарисованную, явно перепуганную девочку. — Ой, а ты не знаешь? — посмотрела она на него, — Недавно выходил фильм. От этого же автора. Я в кинотеатр ходила, когда мы в город съездили. Унесенные призраками, не слышал? — Что-то слышал, как будто бы… — Антона не очень прельщали картинки, где эта девочка шарахается от двух свиней, — А тебе понравилось? — Ой, безумно, — с восторгом ответила Алиса, хихикая в рукава своего ярко-розового свитера, — Это вообще теперь мой самый любимый мультик среди этих всех… Надеюсь ещё какой-нибудь выйдет… — Может, попробовать кассету найти где-нибудь с ним, — пробормотал Антон, заглядываясь на рисунки. — Попробуй-попробуй! Точно понравится, не обращай внимания на свиней… Слава, деликатно кашлянув, привлёк к себе их внимание, с усмешкой пояснив: — Алиса, оставь его уже в покое. Он так Сэлинджера до следующего года читать будет. — Неправда, я уже больше половины прочёл! — возмутился Антон, но Слава был непробиваем: — А с Алисой тут и остановишься, — он обратился лично к ней, — Пей чай с молоком, которое я с трудом для тебя выбил. А то остынет. Передразнив его, она уткнулась носом в свою чашку, не забыв перед этим подмигнуть Антону. Усмехнувшись с нахмуренными бровями, Антон упёрся взглядом в книгу, но при этом задумался о том, что он как будто бы стал частью новой компании, по ощущениям разительно отличавшейся от прежней. Алиса, за те жалкие минуты, что Антон успел с ней взаимодействовать, показалась ему очень… болтливой. Слава сказал, что у неё «язык без костей» и, возможно, был абсолютно прав касательно этого, потому что она говорила так, словно не раздумывала ни над одним словом. Каждая фраза — экспромт, каждый диалог с ней — неизведанность. По мере того, как шло время самой длинной перемены, Антон подмечал все больше деталей, делая это неосознанно. Алиса, судя по всему, была слишком гиперактивной, иначе Антон не мог объяснить, почему она не сидела на месте ровно. Слава, на контрасте с ней, восседал на стуле максимально спокойно, прерываясь лишь на то, чтобы отпить чай или листнуть страницу, в то время, как Алиса совершала с десяток движений в минуту. И этим она немного напоминала Антону Олю в долгих поездках, когда ей становилось тяжело сидеть, и она начинала капризничать. Алиса постоянно дрыгала ногой, постоянно кусала губы, постоянно заламывала пальцы или же наматывала на них пряди волос. И даже эти пряди волос периодически пожевывала. Антон старался не коситься на неё откровенно, но выходило, честно говоря, не очень. Он диву давался: неужели в обществе Славы она чувствовала себя настолько комфортно, что позволяла себе все в рамках дозволенного? Говорить, что взбредет в голову, смеяться в рукава своего свитера, тянуться к ногтям, чтобы обгрызть их, а потом с рассеянностью вспоминать, что они накрашены, и лак есть не хочется. В общем, в голове случился своего рода диссонанс, и перемена, резко закончившаяся, даже заставила Антона растеряться. — Я отнесу чашки, — подал голос он, вставая из-за стула, и Алиса посмотрела на него с безбашенным восторгом в глазах, а потом перевела взгляд на Славу: — Ты заставил его относить чашки обратно? — У нас симбиоз, так что даже не смотри на меня, — закатил глаза Славочка, — А вообще — хорошо бы тебе эти чашки отнести, а то ты хорошо устроилась. — А я и отнесу, — бесхитростно заявила она и, разворачиваясь к Антону, скомандовала, — Ну-ка брось посудины, потащу сама… Антон не стал излишне сопротивляться, поэтому она, явно довольствуясь его послушанием, послала ему очень ласковый взгляд, а потом обратилась к Славе, говоря уже более низким и спокойным голосом: — В классе увидимся. — Всенепременно, — пропели из-за стеллажей, и Алиса, взяв три чашки в одну руку, послала Антону воздушный поцелуй, и снова обдав его приятным девчачьим запахом, вышла из библиотеки. Когда установилась тишина, ему показалось, будто и не было с ними никакой Алисы. Она напоминала ему мираж: как ожившая фантазия, даже немного неестественная. И по сути так и было… Странно, но словно никогда не существовало такого человека, как Алиса, потому что ему виделось это столь… непривычным, что он даже после её ухода ощущал некоторую растерянность. — Она же чудо, ну? — высунулся Славочка из-за стеллажей, отряхивая ладони. — Да, — протянул Антон, кривовато улыбаясь, — Чудо. Но сам, почему-то, чувствовал себя так, будто вышел к штилю после буйного шторма.

***

Алиса не присоединилась к ним на пятой перемене, как и предположил Слава. Антон, помня о его недавних словах о том, что она может являться в библиотеку фривольно, не придал этому особое значение, поэтому дальше всё продвигалось обычно. Физкультура тоже прошла в ровном темпе. Антон всё равно не мог удержать себя от этого и наблюдал за своими друзьями краем глаза, сам не зная почему. Полинин усталый вид начал подмечать не только он. Ромка время от времени что-то у неё спрашивал, но она лишь однословно отвечала, потирая глаза, под которыми залегли круги. Было стойкое ощущение, что она либо не спала, либо делала это очень мало, потому что иначе объяснить её вялый вид никак не получалось. Чему Антон был рад — так это оставшимся по-прежнему дружественным отношением со стороны Бяши. Никаких сомнений не было в том, что он знал, с кем Антон «дружбу водит», что Антон сказал Полине и какие ругательства прозвучали при ссоре с Ромкой. И Бяша наверняка был озадачен, растерян или расстроен. Однако все равно продолжал здороваться с Антоном кивками, все равно робко улыбался ему с другого конца зала. И благодарил его, если вдруг Антон втихаря давал ему списать домашнюю работу. Это честно трогало до глубины души — то, что Бяша всё равно относился к нему хорошо. Было какое-то стойкое, приятное чувство, что все-таки он не был до конца одинок в классе сейчас. Понедельник выдался довольно спокойным, и вторник точно так же не предвещал беды. Подъем, завтрак, дорога до школы, перед которой Антон с Олей успели покормить Жульку (Ей-богу, она будто всегда появлялась в тот момент, когда хотелось набить брюхо), а затем и сама школа. Первый урок, второй, перемена, во время которой Антон пошёл в библиотеку. Каждый раз идя на встречу со Славой, Антон чувствовал, будто на это надо решиться, потому что каждый раз ему требовалось заложить определенные моральные усилия на то, чтобы заставить себя пойти в библиотеку и не вгонять себя в грязь в глазах своих друзей ещё больше. Однако вездесущее «Почему я должен чувствовать стыд?» вытесняло всю нерешительность, и Антон понемногу перестал чувствовать вину за каждый раз, что он отлучался. Точно так же, как и перестал чувствовать Ромкин взгляд на своей спине. Несмотря на все шероховатости, он понемногу начал прикипать к библиотеке. Здесь было чисто, уютно, спокойно. Она стала отпечатываться у Антона в голове потрепанным томом Сэлинджера и двумя чашками чая, с радушной улыбкой Славы, едва только дверь открывалась, и Антон перешагивал порог. Он даже сам не заметил, что в пятницу, через пару дней после своего признания, он впервые искренне улыбнулся, что в понедельник — засмеялся, что в четверг — начал чувствовать комфорт. Сейчас, заходя в библиотеку, он даже был в приподнятом настроении, потому что знал, что ближайшие десять или двадцать (в зависимости от перемены) минут пройдут хорошо, потому что он будет находиться в хорошей компании. Славочка иногда шутил, иногда бесхитростно насмехался над Антоном, отчего тот начинал беситься. Однако чай без сахара, раз за разом появлявшийся на его месте, книга с вложенной в неё закладкой, которую Слава ставил аккуратно рядом с чашкой — все это говорило Антону, что тот искренне ждал встречи. Но самые интересные моменты происходили, наверное, когда они со Славой рассуждали над той или иной мыслью, заложенной в произведении. В тот момент он становился таким серьёзным, что с него будто спадал этот напускной образ, и тогда Антон искренне наслаждался его грамотной речью, его способностью углубляться в анализ, его умением излагать свои мысли. Иногда Антон чувствовал интерес к тому, чтобы подискутировать со Славой и понять, кто прав, а кто нет. Темы перебирались самые разнообразные — от алкоголизма до культуры зарубежных стран. В какие-то моменты Слава, когда понимал, что он проигрывает, чуть пихал Антона, растерянно говоря «Смотри, как мы заболтались, а ведь у меня литература следующая!». В такие моменты ничего не оставалось, как качать головой и думать «Не хочет корону терять, даже когда его потопили». Тем не менее вести дебаты со Славой было все так же интересно. Третья и четвертая перемена прошли в таком же спокойном темпе. Слава, по просьбе Антона, сопровождаемой мелочью, которую он насыпал ему в ладонь, купил ему булочку в столовой, после чего чтение возобновилось. Антон почти закончил «Над пропастью во ржи». Можно было сказать, что книга его тронула. Плюс обсуждения со Славой внесли свою лепту, и произведение стало куда роднее. Он даже не сомневался в том, что оно отложится у него в памяти вместе с этими библиотечными фрагментами. На шестой, последней перемене в их библиотечную рутину внеслись некоторые коррективы. Не без Славочкиной помощи. — Ты не хочешь пойти с нами в курилку? — поинтересовался Слава у Антона, когда они пересеклись возле входа в библиотеку. — Сейчас? — изумился Антон. Не то, чтобы это его огорошило, но он явно не представлял себе подобное времяпрепровождение. Он вспомнил, что Слава как-то говорил ему, что предпочитает курить в туалете, но иногда идёт в курилку, если «просит подруга». Так значит, это случается таким образом? Славин кивок на его вопрос не стал для Антона неожиданным ответом, и он, чуть пожевав губу, вздохнул, произнеся: — Пойдем. Антон сам не понимал, почему вдруг так внезапно согласился, ведь школьная курилка была последним местом, где хотелось отмораживать задницу. Это был настоящий гемор — идти в раздевалку, брать куртку, а потом ещё и ощущать от себя въедливый табачный запах… Но что-то неуловимое заставило его дать согласие. Правда, он не пожалел об этом, едва увидел, как Славу воодушевило его согласие. Однако Антон поспешил внести ясность, чтобы его добрая воля не послужила началом жутко неловкой сцены в курилке: — Только посмотрите, пожалуйста, нет ли там… Славе долго объяснять не понадобилось, и он лишь кивнул, мягко заверив: — Я понял. Мы посмотрим. Пока идём с нами, — а потом добавил каким-то странным голосом, — Я и сам переживаю, когда туда иду. Что пересечемся. Пока они брали куртки из раздевалки, а затем шагали по коридору к заветной двери курилки, Антон думал о том, что это всё больше походило на то, как если бы он ввязался в дурную компанию. Перестал появляться в классе на переменах, иногда опаздывает на уроки, просиживает штаны в курилке… Эта ассоциация заставила его невесело ухмыльнуться. Когда они подошли к курилке, Слава отворил дверь и лишь какую-то секунду выглядел встревоженно, изучая обстановку вокруг. Но после его облегчённый выдох заставил расслабиться и самого Антона, у которого всё внутри успело перевернуться за эти мгновения. — Проходи, — кивнул ему Слава, и Антон, зайдя внутрь, неприязненно поморщился от жуткого холода, который там стоял, и от которого можно было продрогнуть за пару движений. За одним из стульев сидела Алиса, облаченная в черную куртку, на которой её волосы будто пылали ещё сильнее. Антон удивился такому мрачному оттенку верхней одежды, потому что ему всегда казалось, что Алиса, по обыкновению, должна выглядеть, как цветастое пятно. — Ух ты! — воскликнула она, завидев Антона, и он, моментально попав под прицел её карих глаз, почувствовал неловкость, когда она спросила, — Ты что, куришь? — Нет, — поспешил ответить за него Слава, который кивком головы указал Антону на один из стульев, в то время, как сам уселся на одну из парт, закинув ногу на ногу, — Он не курит. Алиса прищурилась: — А ты не?.. — Я предлагал, — хмыкнул Слава, — Заставлять не буду. — Эй, я все ещё здесь, — поспешил напомнить Антон, снова осознавая себя куском блеклой ткани, пришитой к гобелену. Он здесь будто был не к месту, и собственные попытки быть немного «на одной волне» казались Антону жалкими. Однако Алиса оценила их по достоинству, усмехаясь: — Прости, Антоша, это мы, дураки, заболтались. «Антоша» чуть резануло по ушам. К нему так иногда обращалась Полина, но больше — никто. Поэтому слышать это было до того непривычно, что он растерялся и даже не успел попросить Алису так не называть его. Они лишь пустились со Славой в новый разговор, и Антон так и не решился открыть рот, не особо желая влезать в чужой диалог. Ему казалось, что он большую часть времени вплоть до звонка так и проведет — сидя на стуле безмолвной статуей, в то время, как Слава и Алиса будут переговариваться о чем-то между собой. Однако он недооценил их возможности, ведь каждый из них втягивал его в разговор с неподдельным энтузиазмом, и он не отказывал им в этом, потому что быть каменным изваянием ему не хотелось. Алиса в целом говорила, не затыкаясь, и это здорово заполняло тишину между ними, которая потенциально могла бы быть неловкой, но всё же не наступала. Слава докурил первую по счету сигарету, когда дверь в курилку с натужным скрипом открылась. У Антона уже всё внутри обмерло, когда он подумал о том, кто мог бы сюда зайти. Однако появление в курилке Алёны будто не принесло ему большого облегчения. Скорее наоборот — заставило напрячься. То, что она встречалась ему два раза за два дня — в этом не было ничего удивительного. Он и раньше достаточно часто с ней пересекался, пусть и хотел ограничить это. Но полностью сделать такое было невозможно — школа не огромная, места ограничены, так что не встретиться здесь скорее будет необычнее, чем попадаться друг другу на глаза постоянно. Однако его смущало, что она уже во второй раз видела его в… компрометирующем ключе. Уж слишком часто это происходит, и ему становилось от этого не по себе. А ещё становилось не по себе от того, что он будто прячется от всех, как сопляк, решивший покурить в тихом углу и шарахающийся от окон, где его могла бы увидеть мама. С другой стороны… Она же курит. Почему её появление должно быть неожиданностью? Скорее появление Славы и Антона здесь — вот это большая неожиданность. И то, что так оно и есть, было видно по Алёниным бровям, поползшим вплоть до самого лба. У неё в руке уже была зажигалка, а в другой — пачка сигарет. Она, по всей видимости, решила быстренько за пару минут до урока скурить одну, а вот тут такой приятный сюрприз. Была ли она удивлена или отвращена — Алёна этого не продемонстрировала, коротко кивнув им всем в знак приветствия. Непринужденно и спокойно достала сигарету и сунула между губ, в то время как пальцы чиркали колёсиком. Антон подумал, что это целое искусство — вести себя так, будто тебя ничто не может подкосить. Алёна действовала так спокойно, словно в курилке она была одна одинёшенька. Быстренько выдвинула стул и села передом к спинке, в то время как ноги расставила в весьма эксцентричной позе. Хотя, с учётом того, что на ней были брюки, она в принципе могла себе это позволить. Даже шубку свою не надела — действительно торопилась. Об этом Антон перестал думать спустя доли секунд после того, как нос защекотал запах дыма от Алёниной сигареты, от которых у него глаза чуть не вылетели из орбит, а душа — из тела. Господи. Такого въедливого и кошмарного запаха от сигарет он не ощущал уже очень давно. Он постарался не демонстрировать это, однако Алёна, кажется, поняла. Она чуть отвернулась от него в сторону, и у Антона появился шанс мельком глянуть на её пачку сигарет, на которых ровным шрифтом было написано. Беломорканал. Вот блять. Наверное, самые дешевые и жуткие сигареты. Их даже папа не выносил от того, что они были слишком крепкие и ужасные на вкус… Алёна здорово себе этим вредила. Хоть пока это и не очень заметно. Пока улыбка — светлая, кожа — со здоровым румянцем, а глаза — сияют. «В семнадцать все здоровы, — вспомнил он фразу папы, — А к старости последствия догоняют» Хотя, учитывая то, как она непринужденно тянула беломорские сигареты, последствия могут прийти и пораньше. — Вы готовились к алгебре? — негромко поинтересовалась Алёна, выдыхая столб дыма, и Алиса, с печалью вздохнув, заболтала ногами: — Не-а… Но надеюсь, что стороной обойдет. — Очень вряд ли, — поспешил съязвить Слава, а потом пожал плечами, — А что ты на меня, как на предателя смотришь? Где в моих словах ложь? — Это как если бы я тебе сказала, что ты книжный червяк… И что? В моих словах тоже немало истины, — попыталась подколоть его Алиса, однако её попытка блокировалась Славиной невозмутимостью, в то время, как он, улыбаясь, подметил: — Не принимай истину за ложь… Алёна воспользовалась их перепалкой, чтобы перевести на Антона внимательный взгляд, будто бы всю окружающую обстановку хотела… сканировать? Только для чего? Запомнить и потом… передать? Ну нет, если и Алёна начнет совать нос в эти дела — Антон, конечно, посмеется. Но посмеется ещё сильнее, если Ромка попросил её сделать это. Неловкость слишком очевидно читалась в воздухе, и Антону становилось все больше не по себе. Из них троих он хорошо взаимодействовал только со Славой. Алису он почти не знал, а Алёну… Всё было слишком сложно, чтобы до конца определить, что же Антон испытывал по отношению к ней, потому что трудно было не вспоминать вместе с ней Ромку, отчего глаза автоматически наливались кровью. И у него впервые возникло такое чувство в компании: вот бы это всё закончилось. Алиса и Слава, вопреки приходу Алёны и молчанию Антона, продолжали беспечно болтать между собой, однако долго это не продлилось, едва по первому этажу прогремел звонок, оповещая о начале последнего урока. — Ой-ой, — притворно засуетилась Алиса, — Пора бы нам всем драпать, да? — Да, пора бы, — согласился Слава, спрыгивая с парты и отряхиваясь. Он погасил сигарету и кинул её в банку из-под кукурузы. Алиса повторила его действия. Алёна, вопреки всему, не особо куда-то спешила, продолжая раскуривать сигарету так медленно, словно у неё на это было всё время мира. Такое видимое спокойствие с её стороны было очень дискомфортным. Антон уже было приподнялся с чувством видимого облегчения, что он сейчас уйдет, как Алёна, бросив на него взгляд, попросила: — Антон, можешь остаться, пожалуйста? Он застыл. Слава с Алисой, встав на проходе, посмотрели на него. И если у Алисы взгляд был непонимающий, словно она не знала, к чему идет вся эта ситуация, то Слава как будто что-то понял. Его взгляд стал настороженным, а глаза будто стали светлее. Антон буквально ощутил, как воздух наполнился чем-то опасным, в то время как Слава и Алёна прожигали его взглядами. Антон перевёл на неё взгляд и сглотнул, потому что хладнокровная уверенность Алёны будто давала ей сто очков вперед, потому что все понимали, что в данном случае у Славы нет возможности запретить Антону оставаться с ней. — А ты на урок не идешь? — поинтересовался он, и это был, наверное, самый не-Славин голос, который Антон от него слышал. Разом опустевший и понизившийся, тяжелый, как камень. И очень тревожащий. — Я пойду, — Алёна кивнула, затянувшись, а потом ответила приглушенным из-за дыма голосом, — Просто чуть припозднюсь, не переживайте. Слава, на которого Антон старался не смотреть, помолчал какое-то время, а потом произнес тихо: — Ну хорошо. Тогда до скорого. Не обращая внимания на недоумевающую Алису, Слава подхватил её под руку, и они оба вышли из курилки, оставив внутри только до крайности растерянного Антона и Алёну, которая с хлопком двери стала вполовину расслабленнее. Очевидно, ей тоже такая просьба стоила определенных моральных усилий, однако она держалась очень спокойно. — Ты… — нерешительно начал Антон, тарабаня пальцами по собственному колену, — Поговорить о чем-то хотела? — Вроде того, — кивнула Алёна, — Не переживай, я тебя надолго не задержу, сам видишь… — она дернула пальцами рукав своей рубашки, как бы намекая на то, что из-за холода она долго тут не пробудет. — Да я не переживаю, — хмыкнул Антон, засовывая руку в карман, — Просто не догадываюсь, о чём пойдет речь… — А мне кажется, что догадываешься, — Алёна пожала плечами, а потом добавила прежде, чем Антон бы успел нахмуриться, — Слушай, я ни в чьи конфликты лезть не хочу… Знаю, что у ребят там свои тёрки, но меня в это не посвящают, да и я не напрашивалась… Так что я здесь не затем, чтобы тебя мириться призвать и так далее… — А зачем тогда? — хмуро поинтересовался Антон. — Антон, — Алёна посмотрела ему в глаза, и это было очень… пронзительно, потому что это было слишком напрямую. Однако Антона прельщала мысль о том, что она говорила с ним не порицающим тоном, а так, будто выбор всегда был за ним, и она его ни к чему не обязует. Однако контекст и без того читался просто замечательно. Алёна продолжила: — Я понимаю, что у вас могла случиться какая-то ссора… Но это просто мой тебе совет, — она вздохнула, потерев переносицу, — Алиса ещё ладно, она просто взбалмошная, но поверь мне, — она говорила слишком серьёзно, отчего у него усиливалось ощущение, точно она раздувает из мухи слона, — Слава — это последняя компания. Я с ним одиннадцать лет учусь и знаю его очень давно. — Ты мне сейчас говоришь с ним не общаться? — криво усмехнулся Антон, и Алёна заговорила очень участливо, несмотря на то, что голос её звучал достаточно жестко: — Я тебе ничего не говорю. Ты не маленький, а я не мама твоя, чтобы в рот тебе заглядывать. И слова я для этого подбирать тоже не буду. Я говорю, как есть, — она затянулась в последний раз, — Потому что ты хороший парень, и будет очень обидно, если все кончится… нехорошо. Она выжидающе посмотрела на Антона, и он почему-то ощутил бессилие. Его всё сильнее выматывало чувство того, что он вечно должен перед кем-то объясняться и оправдываться. И даже несмотря на то, что Алёна ничего из этого от него не требовала, его уже просто злил сам факт того, что она ему сказала. А Алёна ему вообще кто, чтобы давать такие советы? И это так похоже на то, что говорила ему Полина… Разве Алёне когда-нибудь надо было анализировать круг общения Антона, и почему она этим занялась именно сейчас? Именно в тот момент, когда он с ними всеми поругался, и рычагов воздействия на Антона нет? Он резко встал со стула, посмотрев на Алёну тусклым взглядом и, невесело улыбаясь, заметил: — Спасибо, я запомню. Она не успела ничего сказать, как он проследовал к двери в курилку и, приоткрыв её, сказал куда более ядовито напоследок: — Но на будущее скажу: мне не нужны чьи-то рекомендации. Алёна не стала шокироваться этому. Только лишь покачала головой, произнеся будто с искренним сожалением: — Не на того злишься. Постояв какое-то время в дверном проёме и обдумывая её слова, он все же вышел из курилки, обрабатываясь этим. Неприязненное чувство накатывало волнами, и его будто швырнуло в грязь. Это все было так липко, так не по-родному, так тяжело и гадко… Он как будто всеми силами пытался прирасти к тому, где ему никогда не стать счастливым. Ему искренне нравилось общество Славы, Алиса тоже казалась ему неплохой, так в чём была проблема? В том, что он слышит уже от третьего человека, где и как он проебался? Или дело было в том, что ему про его ошибки сказала Алёна, которая автоматически вызывала у Антона смешанные чувства, походившие на диссоннанс? Не на того злишься.

***

Он немного припозднился в класс — литература шла уже полным ходом. Лилия Павловна не стала его упрекать, лишь сухо кивнула на просьбу пойти в класс и прошлась по Антону незначительным взглядом. Он сел на своё место и, разложив принадлежности, почувствовал, что на него в открытую косится Полина. И точно знал, что помимо неё спину ему прожигает взглядом Ромка. «В чем дело?» Он уткнулся взглядом в свою тетрадку, пока Лилия Павловна объясняла примерный план урока и анализа «Плахи». И вдруг сам почувствовал. Исходящий от его свитера въедливый сигаретный запах. От него воняло куревом. Вот почему взгляды были настолько красноречивые. Они знают, где он был. С кем он был. Почему его это смущало? Почему стыдило? Он ведь уже давно… Он же давно дал понять, что больше не связан с ними, так почему его всё равно накрывает то же чувство… Он же знает, что его не попрекнут за это, никто ему не скажет… Тогда в чем проблема? Неужели ему самому не хотелось, чтобы об этом кто-то знал? Или в том, что он не хотел привлекать к себе больше внимания? Он старался не думать об этом. «Успокойся» «Хватит» Не на того ты злишься. Алёна подлила масла в огонь: он снова чувствовал себя подавленно. И ничего не мог поделать с этим. Снова метался в собственных мыслях, снова не мог идентифицировать эмоции, снова ощущал, что тонет в этом море людей, гадких слов, брошенных в порыве гнева… Перед ним будто предстали весы, и он отчаянно не знал, как сохранить баланс. Как поступить правильно и при этом не потерять себя, не сгореть в этом вихре хлестких и резких эмоций? Он старался принимать участие в анализе книги, чтобы не быть в числе отстающих, чтобы немного отвлечь себя, чтобы углубиться в произведение, которое так запало ему в душу. Хоть бы ненадолго освободиться… — Если вы прочтете внимательнее, — говорила Лилия Павловна, вчитываясь в книгу, — Люди волкам здесь противопоставляются. И они же одновременно их самая страшная угроза. Что происходит с выводком волчат? Они погибают каждый раз, едва люди приходят. Здесь центральная проблема и выходит, запишите, — по классу зазвучал шелест тетрадных листов, — Человек в произведении Чингиза Айтматова — прямая угроза для природы посредством своего туда вмешательства. Антон прилежно записал, стараясь проникнуться этой историей, и вроде бы как у него стало получаться, потому что мозг начал думать в правильном направлении, формируя мысли, которые он хотел высказать. И такая возможность ему предоставилась. — Какие вы можете выделить менее основополагающие, но тоже важные темы? Антон, уцепившись за эту реплику, поднял руку и, дождавшись кивка Лилии Павловны, начал развивать свою мысль: — Я бы сказал, что там присутствует проблема зависти. И к чему она может привести. — Так, — протянула Лилия Павловна, — Поподробнее, если можешь. Чувствуя, что понемногу собирает на себе взгляды, Антон слегка смутился, но все же продолжил: — Ну, от лживости и зависти Базарбая страдают все: волчата, Ташчайнар, Акбара, семья Бостона и вся деревня. Он просто хотел испортить жизнь порядочному человеку, которого ненавидел… — Ты считаешь, что Базарбай — главный антагонист в произведении? — уточнила Лилия Павловна. — Я бы не сказал, наверное, — Антон потёр затылок, — Мне кажется, суть в том, что главные антагонисты тут — люди… Если говорить в общем… — Значит, для тебя все-таки главная проблематика: это вмешательство человека в жизнь природы? — Думаю, что да, — кивнул Антон, — По сути, с этого же и начинается всё произведение… Бостон и Базарбай здесь появляются не сразу, а для волков самым страшным являются именно люди, так что… Да, наверное для меня в этой книге нет однозначного злодея… — А я не согласен, — затылок Антона прошило иголками, когда он услышал чужой голос, вмешавшийся в их с Лилией Павловной анализ. Антон, не сдержавшись, резко развернулся вполоборота к сидящему за ним Ромке, который, бросив на него гипнотически-темный взгляд, восседал на своём месте так уверенно, как и сказал одну-единственную реплику — так, словно он сейчас разнесёт точку зрения Антона в пух и прах. — Так, — растерялась Лилия Павловна, — Пятифанов, от тебя-то я не ждала… — Удивил? — криво ухмыльнулся Ромка, и Антон, стараясь не смотреть на него, перевёл взгляд обратно на Лилию Павловну. Однако положения не поменял, так и оставшись сидеть боком к своей парте и к Ромке, чтобы нет да нет, но держать его в поле зрения. Почему-то так это ощущалось безопаснее и давало, пусть и иллюзорное, но ощущение контроля. — Ну ещё бы, — хмыкнула Лилия Павловна, — Поделись своей точкой зрения, я впервые за двадцать лет преподавания так заинтересована. — Я… — Ромка кашлянул. Не демонстративно, а скорее так, будто подавился. Неужели заволновался? — В общем, я считаю, что реальный злодей в этой истории как раз Базарбай, а не люди, как уже сказали другие, — голос его сделался таким пренебрежительным на последнем слове, что Антон гневно стиснул зубы. Почему Ромка снова старался поддеть его? Неужели так и будет тянуться дальнейшая школьная жизнь? Ромка всегда будет пользоваться возможностью напомнить Антону, где и как он поступил неправильно? Постоянно будет подкалывать, вбрасывать едкие комментарии, вести себя так, будто Антона нет, а если и вспоминать о его присутствии — то с пренебрежением? Прищурившись, Антон язвительно улыбнулся и, не глядя на Ромку, подметил: — Я не говорил, что люди главные злодеи. Я говорю, что через Базарбая показывают, где главная проблема. Но у него самого роль тут эпизодическая. Лилия Павловна не успела вставить свои пять копеек, как Рома, даже слишком громко фыркнув, поинтересовался: — Вот это эпизодическая! А ничего, что ты сам сказал: вся деревня от него страдает, волки воют под окнами у Бостона, а потом она поехала крышей и скоммуниздила ребёнка из дома? — Базарбай просто стал для волков последней каплей, — уточнил Антон, впервые решившись посмотреть Ромке в глаза и будто утопая в этом коллапсе, — Они до этого уже теряли потомство. И, как я уже сказал, из-за людей. — Люди громили природу вокруг, — уточнил Ромка, — А Базарбай стащил волчат, потому что он урод. — Пятифанов! — возмутилась Лилия Павловна. — А что, скажете, что я неправ? — обратился Ромка к ней, а потом снова перевёл взгляд на Антона, — Все проблемы случились как раз из-за Базарбая. Потому что он ещё и в дом к Бостону пробрался… До Антона только сейчас дошла мысль. Рома прочёл «Плаху». Когда он успел это сделать? Ведь в тот момент, когда Антон делился с ребятами тем, как его впечатлила эта книга, Ромка о ней совершенно не знал. Когда успел? — …А потом ещё и отказался волчат вернуть, хотя ему уже и денег предложили! Потому что куда там! — запричитал Ромка, — Насолить-то поважнее! И чем тебе не злодей? Ты просто опять самого главного не видишь. По внутренностям растеклась серная кислота — таким злым Антон почувствовал себя в этот момент. Все снова смешалось, и теперь он точно был уверен: лишь половина того, о чем так желчно говорил Ромка, действительно относилась к книге. Вторая же половина была направлена на то, чтобы поддеть его побольнее. Все спорные, гневные, обиженные или огорченные реплики всплыли у него в голове, рождая неведомое чувство, на грани изнурительной злобы и несправедливости. Славе нельзя верить. Не на того злишься. Ты опять самого главного не видишь. Слава всегда врёт. Не думала, что тебе хватит немного его жалости. Антон был готов зарычать от негодования: — А скажи, пожалуйста, — очень миролюбиво начал он, — А что значит: не вижу самого главного? — Сам понял, — пожал Ромка плечами, — Почему нельзя проще глянуть? Это о людях, о природе… — мечтательно заговорил он, а потом обратился к Лилии Павловне, — Вот Вы так же сказали… А я, вот знаете — не согласен, — он снова перевёл взгляд на Антона, — Из-за Базарбая всю деревню волки кошмарили, из-за него потомства они снова лишились, из-за него ребёнок Бостона умер… Поэтому не надо искать тут, — он защёлкал пальцами, — Дно двойное… — Я и не ищу, — возразил Антон максимально хладнокровным голосом, на который был способен, хотя ему хотелось орать от злости и чувство стыда, которое захлестнуло его, едва он подумал о том, что сейчас за этой перепалкой наблюдают все, — Я просто хочу подвести к общему… — А вот может и не надо общее, — тихо и раздраженно ответил Ромка, — Может, иногда причина в козлине, который в чужом доме обнаглел вкрай. Антону казалось, что его зубы сейчас треснут от того, с какой силой он их стиснул. Не надо было и думать дважды, чтобы Ромкино слабо замаскированное «Слава» не читалось в диалоге так явно, что Антон начал переживать, что это понимают ещё и все остальные. Его так это оскорбило и покоробило, что он даже не смог заставить себя хоть что-то ответить… Просто развернулся обратно к себе, утыкаясь растерянным взглядом в тетрадку, буквы которой заплясали у него перед глазами. — Так, Пятифанов, — выдохнула Лилия Павловна, — Это, безусловно, замечательно, что ты так хорошо ознакомился с произведением… Но ей-богу, лучше бы ты этого не делал… Я надеюсь, что вы закончили, — блеснула очками она, — Я поставлю вам по пятерке, так дальше в течение урока — пожалуйста, не высовывайтесь. Антона хватило лишь на сухой кивок, однако он чувствовал столько стыда, сколько не испытывал с подросткового возраста. Ромка, пусть и скрытым текстом, пытался укорить Антона и донести свою мысль при всем классе, как будто желал продемонстрировать его, как козла отпущения. Его уже просто добивало все происходящее вокруг. На один день вновь было слишком много впечатлений. И, что самое обидное, Антону казалось, что в этом болоте он только начал тонуть хлеще, а не выбираться из него. Ромка будто не воспринимал точку зрения Антона, как самостоятельную и все равно пытался разубедить его, однако это так выматывало. Почему Антон снова должен это выслушивать, почему снова должен оправдываться? Почему Ромка мало того, что не отреагировал на желание Антона больше не контактировать, так ещё и заставляет его раз за разом обговаривать уже принятое решение? Почему он намеренно хочет поддеть Антона сильнее? Чтобы заставить его жалеть? Так много «почему», и Антону уже было абсолютно наплевать, какие на всё это могут быть ответы, потому что он захотел от души подраться с Ромкой. Это даже и чувствовалось тут, в классе, потому что адреналин жестко ударил в голову, как если бы Антон вышел живым из-под пистолетных выстрелов. К концу урока у него осталось лишь одно лихорадочное желание в голове: донести уже до Ромки, что ему не следует так поступать с Антоном, попрекая его за каждое принятое решение, каждый выбор, будь он верен или нет. Этот постоянный надзор выстраивал чувство тревожности и беспричинной агрессии в голове, как если бы Антон ежесекундно находился под вниманием камер, которые захотелось бы разбить уже спустя пятнадцать минут. Когда звонок прозвенел, и урок кончился, Лилия Павловна крикнула сквозь трель звонка: — Пятифанов, не забывай, ты по графику сегодня дежурный! Антон вскинулся. Вот оно! Это его шанс как-то рубануть натянутую между ними верёвку! Забавно, либо судьба благоволила Антону, что такое совпадение случилось так вовремя, либо сегодня должно было случиться что-то ужасное, и это совпадение — как рок. Антон развернулся к Ромке и тихо произнес, посмотрев на него: — Надо поговорить. — О чём? — нахмурился тот, и это непонимание в его глазах вызывало абсурдное желание набить ему морду за такую наглую ложь. — Я думаю, что тебе долго объяснять не надо, — криво ухмыльнулся Антон и добавил, — Сейчас все выйдут из класса — мы остаемся. Ромка не стал ничего предъявлять на этот счет. Возможно, он ждал момента, когда в Антоне начнет неистовствовать злоба, и он, наконец, снова получит возможность выместить её в ссоре, где Ромка снова попрекнёт его не один раз, скажет, где Антон неправ и как он неправ. Одна только эта мысль доводила Антона до бешенства, так что он уже был на взводе, когда Ромка аккуратно сказал Бяше идти без него, а тот, в свою очередь, донёс ту же фразу Полине. Антон знал, что они не хотят уходить, что оставить его наедине с Ромкой — это дурная идея. Что они наверняка собирались подождать его, как делали всегда, когда в классе кто-то из их компании оставался дежурить. Но сегодня должны были остаться только они оба. Потому что Антон был готов разорваться между тем, чтобы оставаться хладнокровным и между тем, чтобы не кинуться на Ромку зверем. Класс понемногу пустел, Лилия Павловна вышла в первую очередь, а за ней тянулась небольшая делегация её учеников. Бяша с Полиной, бросив на них обеспокоенные взгляды, все же вышли оттуда за остальными, не став возникать и противоречить. Антон старался не подавать виду, но был готов поклясться, что вокруг него густело и проявлялось всё сильнее черное, злое, агрессивное, что гнило в нём все эти недели и искало поводы проявить себя, подпитываясь только сильнее после каждой ссоры с Ромкой. Это был его личный монстр, которого Антон уже не мог контролировать, который рвал его изнутри когтями, если ему не давали выхода, который жаждал… чужой боли, чтобы приравнять её к той, которая истощала Антона день за днем, постоянно, с седьмого февраля и по сегодняшний день, двадцать восьмое. Три недели непрерывного деструктива, который основательно крошил его, превращая в жалкий прах. Дверь закрылась, и Антон, не став выжидать и нагнетать молчание, мгновенно встал из-за парты, спросив у Ромки: — Когда это кончится? Его голос был громким, ломающимся и нестабильным. Он вот-вот сорвётся. Ромка, который отошёл в дальний конец класса, где стоял шкаф со шваброй и веником, покосился на Антона, ничего не говоря, однако не было уже этого притворного непонимания, будто ничего и не случилось. И это, почему-то, вымораживало только сильнее. — Когда ты прекратишь пытаться меня поддеть? — с нажимом продолжил Антон, — Чего ты добиваешься, чего хочешь? Ромкино молчание было самым добивающим фактором, и Антон сам не проконтролировал тот момент, когда двинулся к нему, обходя парты и стулья так стремительно, что и сам удивился собственной скорости. Он оказался напротив Ромки, дыша, как паровоз: — Почему ты молчишь? Тебе хоть есть, что сказать? — Антона аж потряхивало от силы эмоций. Монстр вырвался из него и бушевал, метался по классу. А вместе с ним метался и Антон, — Или ты маешься этим, потому что так хочешь? Это твоя прихоть? Тогда иди нахуй со своими желаниями, я устал от тебя! — Это не моя прихоть, — спокойно ответил Ромка. — Не твоя прихоть?! — Антон почти плевался от агрессии, — Тогда почему ко мне сегодня подошла Алёна?! Это ты сказал ей это сделать?! — конечно, это был бред, он понял это почти сразу же, но гнев, как снежный ком, только набирал обороты, и Антон был готов обвинить Ромку во всём на свете, — Оставь меня в покое и не лезь в мою жизнь, я и так облажался достаточно! Что ты хочешь мне доказать? — Долбоеб! — внезапно разозлился Ромка, — Я пытаюсь тебя оградить, чтобы ты с этим мудаком не встрял во что-то! — Да мне насрать! — Антон едва выговорил это — настолько были стиснуты зубы, — Это не твоё дело, это моё решение, и если я встряну — я разберусь САМ! Я всегда разбирался со всем сам, даже когда ты вёл себя, как урод, даже когда в моей семье были проблемы! Мне никто не нужен, чтобы разобраться, да меня, блять, не надо ограждать! — Да посмотри ты на себя. Ты, как Каштанка ебаная, трясешься тут, о чем ты говоришь?! Ты общаешься со Славой, в курилке с ним торчишь, по библиотекам шарахаешься, в чем, нахуй, смысл?! В том, чтобы назло сделать? Или ты так боишься одному остаться, так что похуй, с кем? — Я одиночества не боюсь, — рыкнул Антон, — Я к нему и готов. Но я не буду кого-то отталкивать только из-за вас, я тебе ещё неделю назад об этом сказал — ВСЁ. Мы больше не друзья, я сделал говна достаточно, я больше… — он сглотнул, пытаясь совладать с собственным языком, — Мне больше не быть… — сука, как же подобрать слова, как же сказать… — Я больше не хочу быть частью компании. Поэтому нет смысла за мной таскаться. И я тебе сказал и сейчас говорю — отъебись от меня, — прошипел Антон. Ромка быстрее него взял себя в руки и справился с первым порывом злости. И Антон за это ненавидел его ещё сильнее. Потому что его так колошматило от гнева, что он не знал, куда деть себя. Его тошнило от того, как это всё было концентрированно, резко. Это и были те чувства, которые перешли границу «слишком», и он не мог дальше контролировать себя. Это было навзничь и навылет, как в склепе, когда Антон был готов разорвать, уничтожить все вокруг, как на лыжне, когда его глушила такая черная ненависть, что он даже смог вспомнить о ней, находясь в обмороке. Не на того злишься. — Хорошо, — кивнул Ромка, — Если тебе так надо сказать, я так и скажу: ты считаешь, что ты пиздец как прав? Что ты, блять, всё знаешь, а мы все слепые? Флаг тебе в руки, иди и объебывайся дальше, иди ненавидь себя дальше, и никто не придёт. Ты же готов к одиночеству, так нахуя вообще с кем-то якшаться? Стань изгоем сразу, зачем ждать, когда тебе свинью подложат? — Чего ты хочешь от меня? Я уже сказал — отвали от меня, мне не нужна ни помощь твоя, ни жалость… — «ни ты сам» застряло у него в горле. Почему-то Антон не мог этого сказать — слишком сложно. У него нет на это воли. — Хорошо, — обманчиво-спокойным голосом ответил Ромка, — Так раз уж я такой мудак, то почему с пеной у рта стоишь ты? Может потому, что понимаешь, что уже давно проебался? Антон просто не видел уже такого варианта для себя, где он говорил тихо и спокойно. У него не было на это сил и желания, он копил в себе этот яд слишком долго, теперь он был готов орать до посинения и потери голоса. И он орал. Наверное, в последний раз он кричал так громко только в тот день, когда пропала Оля: — ХВАТИТ! Хватит, хватит, хватит! — он был готов сломать что-нибудь… Господи, как чесались кулаки, как хотелось кого-нибудь избить… На чем-нибудь выместить эту злобу! — Я просто сказал, прекрати это! ПРЕКРАТИ! — рявкнул он так громко, что стекла в классе могли лопнуть, — Я стою с пеной у рта, потому что ты меня не слышишь! Потому что ты пытаешься меня кольнуть, а мне, сука, от этого неприятно! На что ты надеешься?! Я сказал, нам не быть друзьями! Так брось нахуй свои идеи! Мне это не нужно, это никому не нужно! Он пытался отдышаться. Глаза были сухими: он бы не смог заплакать, даже если бы этого отчаянно захотел. Кажется, вся кровь и вода покинули его тело, он напоминал себе иссохшее, давно умирающее дерево, которое скоро не выдержит тяжести собственных ветвей. Антон продолжил дальше сорванным голосом: — Тебе насрать на то, о чём я тебя прошу? Ты делаешь это не потому, что хочешь от чего-то оградить… Ты просто хочешь меня ткнуть во все мои косяки. Тебе похуй, чем я с тобой делюсь, о чём рассказываю, так хоть сейчас… — Похуй? — почти прошептал Ромка, внезапно широко улыбаясь, — Мне похуй на то, чем ты делишься? Ты, сука… — он внезапно схватил Антона за свитер и, не вслушиваясь в его злой выкрик, встряхнул с силой, будто пытаясь пробудить его от чего-то, — Не смей так даже пиздеть, — он, лихорадочно вглядываясь Антону в глаза, проговорил вполголоса, но очень, очень четко, — Я твою «Плаху» два раза прочитал, мудак. Антон, толком не успев обработать эту информацию, с силой пихнул Ромку, заставляя его отцепиться от себя. Посмотрел на него стеклянным взглядом и, выдохнув про себя, что-то невнятное, произнес очень тихо: — Больше не подходи ко мне, пожалуйста… Чувствуя, как пол плывет под ногами от выброса такой силы эмоций, Антон ринулся к своей парте и, подхватив оттуда рюкзак, вышел из класса, так шарахнув дверью, что будь Лилия Павловна здесь, Антона бы точно заставили отодраивать класс вместе с Ромкой. Не на того злишься. Алёна все тогда правильно сказала. Не на того. Он злился не на неё, не на Ромку или Полину и даже не на Славу. Не они были причиной, по которой он превратился в загнанного зверя, в монстра, у которого животным инстинктом было ненавидеть, выжить и рвать на части всех, кто пытался к нему приблизиться или раздразнить. Не они так же были причиной, по которой Антон остался один. Так что да. Он злился не на них. Он был бесконечно и отчаянно зол на самого себя. За количество ошибок, которое он совершил, за количество дурных слов, которые он сказал, за ту ложь, которую постоянно скармливал своим друзьям, Оле, родителям, Евгению Сергеевичу… За то, что всех их заставил, как дураков, плясать под свою дудку. Он злился на себя за свою суть, за то, каким он был, за то, что его влюблённость в парня разрушила и выжгла всё, что он так упорно выстраивал. И он был бессильно зол, потому что несмотря на всё ужасное, что он совершил и потенциально совершит, он не был готов отказаться от этих чувств. Потому что это было тем немногим, что осталось от его прежнего, куда более счастливого «Я». И он хотел выстраивать вокруг этого новые связи, он не хотел выкидывать это в пучину. Он хотел быть хорошим человеком и вместе с этим до смерти желал быть счастливым. Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Никак не получалось заставить себя успокоиться. Он даже успел позабыть о том, что Евгений Сергеевич уже, скорее всего, давно ждёт его. Всё это будто растворилось в таком выбросе чувств, что Антон понял, что вмиг опустел, едва только отдышался. Не было ни слез, ни желания прокричаться — ничего. Все силы и весь ресурс, который в нём был — все это лимитировалось там, в этом классе. Вместе с его криками и словами, обращенными к Ромке. Я твою «Плаху» два раза прочитал, мудак. Антон подхватил рюкзак, рассеянно направляясь к лестничному пролёту, чтобы спуститься на второй этаж. Значит услышал. Значит — запомнил. Значит впечатления Антона, сказанные Ромке в Полинином доме в один рандомный день их жизни, оказались для него достаточно важными, чтобы он вынашивал это в голове, чтобы ознакомился с содержанием, чтобы проникнулся персонажами… Антон едва не пропустил ступеньку и не покатился кубарем по лестнице на первый этаж. — Не на того злишься… — прошептал он себе под нос. И вышел на первый этаж. Возможно, конкретно сейчас ему было просто необходимо кому-то сознаться. Ему была нужна настоящая исповедь, пока от него самого ничего не осталось. Потому что сейчас, пока он шёл по коридору, его ужасала мысль о том, что он почти ничего не чувствует.

***

— …Мне нужно кое-что Вам сказать, — произнес Антон, проводя пальцами по краям чашки и решаясь поднять взгляд на Евгения Сергеевича, который даже если удивился — виду не подал. — Конечно, — кивнул он, отпивая чай, — Ты можешь говорить, о чём захочешь, поэтому я с радостью тебя выслушаю. Антон кивнул. Возможно, именно от этих слов он почувствовал себя мягче, слабее… Как будто на вековую льдину попало немного солнечных лучей. Но пока это было нелегко. Он беспечно рассуждал о том, что выговорится, пока шёл к кабинету. Однако едва он оказался в этих стенах, на этом кресле и с этой белой кружкой в руках, то внезапно сказать что-то оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Но сейчас или никогда. Ему нужна была помощь, и он будет полным дураком, если продолжит геройствовать дальше. Возможно, на это нужно было решиться хотя бы потому, чтобы убедиться точно: отвернётся ли от него Евгений Сергеевич? Или же Антон найдет того единственного человека, который, невзирая на все обстоятельства, встанет за его спиной? — Дело в том, что… — его голос чуть надломился, и Антон, кашлянув, продолжил, — Случилось кое-что плохое, и я вынужден… под весом некоторых обстоятельств, — он старался подобрать слова очень аккуратно, — Поделиться с Вами определенными проблемами. — Антон, — Евгений Сергеевич улыбнулся очень, очень мягко, — Конечно, я тебя выслушаю, но, если ты не против, я бы призвал тебя быть более конкретным, потому что боюсь… — он вздохнул, смотря на Антона таким взглядом, будто изо всех сил старался показать своё соучастие, — Так мы с тобой далеко не продвинемся. — Да, — кивнул Антон, — Да, хорошо, я просто… Я все понимаю, — он замахал рукой, — Но я не представлял себе, что решусь этим поделиться… — Ты уже молодец, что решился на это, — подбодрил его Евгений Сергеевич, — Это не всегда легко, поэтому не торопись никуда и позволь себе сформулировать мысли так, как хочешь. — Спасибо, сейчас… — Антон отпил немного чая, словно надеясь, что это тепло даст ему немного спокойствия, — Я думаю, с чего бы я мог начать… Наверное, — он распрямился, решившись посмотреть Евгению Сергеевичу в глаза, — Наверное с того, что с начала февраля я врал.