На Кудыкиной горе

— Деда, расскажи сказку, а то не спится. — Стёпка заворочался на скрипучей постели. — Тебе, кажись, двадцать годков ужо… Какая сказка?! — Старик откашлялся и спустил худые ноги с печи. — А нечего было мне самогонки подливать. Всё равно тебя только Леший перепьёт! — И он не смог. Я тогда с ним перцовку на спор употреблял. Лешак потом закодировался и сгинул печень лечить. — Ска-а-азку! — Стёпка зарылся красной мордой в подушку. Отслужив и застукав в первый день дембеля Ленку в постели с каким-то очкариком, Степан Лихачёв не придумал ничего лучше, как рвануть в глухую деревню к деду, перемалывать тоску в муку. — Вот же, Лишенько беспокойное… Ну что с тобой делать? На жаркое нельзя — внук родной, — проворчал дед. — На куда?! — Тебе послышалось, Стёп. — Ты только сильно не перчи! Я чихать начну! Парень закатился спьяну, а в голове уже гудел вертолёт. И чёрный кот со спинки дивана смотрел чересчур по-человечески. — Дед, а ты точно — дед? Может, баба? И не просто, а Яга? — Тебя в баню сводить, показать-напомнить? Переслужил ты, походу, в танковых войсках, солярой передышался там. Я до сих пор на него шайку могу повесить и при этом хлестать тя веничком берёзовым. — Шучу я, дед… А баня — это клёво. Оформим? У старика в темноте по-кошачьи блестели глаза. В лесной избушке не было электричества и отопления — всё это печкины заботы. В погребе холодно, как на леднике, продукты в сохранности всегда. А ночью — звёзды прямо в окно лезут. — Деда, хрен с ней со сказкой. Расскажи быль? Ту, что сорока на хвосте приносит. — С сороками бабка твоя покойница была горазда болтать. Она и баяла такое, что все диву давались… Дай-кось, вспомню, — дед поскрёб в бороде. Стёпку то в жар, то в смех кидало. Нутро горело от выпитого или от жгучей обиды за Ленкину измену. Не мог ни разобрать, ни уснуть! — Трави уже, дед. — Кручину твою не затравишь… Завтра гнев-то выпустим. Сейчас перекипеть должен, побродить… — Что?! — Послышалось тебе снова. Вот расскажу тебе такую историю. Про гору Упоротых поганых грибов. — Шутишь? — Стёпка аж слегка протрезвел. — А ну-ка, откуда ты слова такие знаешь? — Шучу. Слушай. Давно ли или вот недавно только… а сказывают, что стали люди зависть, обиды и злобушку на Кудыкину гору носить. Кто в щепотке, а кто полную телегу грузил. Мол, коли сбросишь там думки да мыслишки дурные, то и полегчает. Всё простится и забудется. — Знать бы, где та гора… — пробубнил Стёпка, ложась на живот. — Год на год не приходился, а ходоков на гору не убавлялось. Шли и шли, четыре тропы протоптали. Дошла очередь и до местного царя. С королём иноземным поругался шибко. Чуть до войны дело не дошло. А надо-то было всего лишь извиниться… Да шибко в царе обида закрепилась. Вот и посоветовала ему любимая тёща пойти на Кудыкину гору со своими заскоками и упрямством. Опытная женщина разве может плохой совет дать? Особенно, когда отпуск в Париже на лето задуман. В общем, потрудилась тёщенька, разузнала, как пройти к той горе. Оказия обнаружилась сразу: не пройти туда не выпимши. По трезвяку глаза лихую дорожку не выберут! А к той горе — нужно сразу оступиться с верного пути и забирать всё левее да левее, не крестясь. Чёрта почаще поминать! Царь достал винишко заморское. То ли джин, то ли виски, то ли ишшо какую напасть, замахнул пару стопариков, из горлышка запил, грибочками закусил, да велел коня закладывать. А поскольку одному невесть куды глядя было ссыкотно ехать, решил взять с собой дружинника Кручину, у кого имелась косая сажень в плечах да исполнительность. Стёпка своими плечами повёл. Вот что этой дуре надо было? Сильный, лицомнепротивный, а то, что образование среднее, пэтэушное, так всё поправимо же. Ленка и сама не особо аспирантка — медсестринское дело изучает. Писала, что уколы намастрячилась делать — комар больнее кусает. А его укусила: мозг опух, сердце — в хлам! — Дед, а при чём тут Кудыкина гора? Вроде ж про Грибную речь шла? — А Санкт-Петербург кому плохо стоял? Чего его переименовывать начали? — язвительно каркнул дед. — У людей без костей язык, а ты потом разгадывай исторические несоответствия. — А, ты об этом… Дальше-то что было? — Сон зацепился за ресницу, потянул, мимо проскакало стадо овец, чуть не затоптали. А дальше волна пошла большая ленивая, словно сом хвостом шевельнул. И дедовский голос стал шелестом в тугих камышинах… — …Просыпайся, Кручина, да подь до нашего царя. На Кудыкину гору поедете. Глядишь, там и тебе полегчает! — Над Стёпкой стоял огромный мужик в кольчуге да косматой бороде. — Да ты и не просыхал? Сподручней будет. От царя тоже непонятно чем разит… и лимончиком. Стёпка моргал так — думал на ресницах улетит. Явь такая, что не ошибёшься. Ущипнул сам себя для полной уверенности. Руки свои рассмотрел — мозоли годовые, морду ощупал — борода, на теле — рубаха суконная да мешковатые штаны. Сам сидит в горенке самой что ни на есть богатырской общаги. Пахнет луком, чесноком и брагой. — Хватит, Кручина, о Ленке Премудрой думать. Знала же, откуда ждала. В дозоры приграничные на полгода ходют. А она, видите ли, к ужину хотела! Грела три раза. Давай, бросай обиду на Горе, да будем тебе новую Елену искать, поумнее. На плечо Стёпки, благо не сломав, упала пудовая ручища воеводы Михайлы. Воеводы… Значит, точно — явь, раз начальство помнит. Встал, раз-два! Покачнулся, ловя равновесие, ноги пошире расставил, увидел сапоги. Портянки намотал, вколотился в добротную обувь. Кольчугу надел прогулочную, облегчённую, в боевых доспехах до горы бы точно не дошёл. Меч к поясу приторочил, проверил на месте ли, может быть, пугач-рукоятка, а лезвия и нет. А как черена¹ коснулся, аж обожгло. Даром, что молод, в битвах уже оружием помахал, погонял тугар да половцев. Царь с красной рожей сидел на ступеньке крыльца. Сзади царица слезу утирала. — Ты ж его назад, Кручинушка, приведи, а? — запричитала женщина. Позади неё сверкнула надменно царевишна. Фифа! Тоже Елена, кстати. Только Прекрасная. — Долго там на горе не сидите — продует. И шапку ему сымать не давай, чай не лето. — Сделаем! — прогудел Стёпка и скорчил царевне рожу. — Пойдёшь со мной на дискотеку? — Та у виска покрутила. Где они с царём с дороги оступились, никто не понял. Стёпка очнулся, когда сильно захрапел. Нёс его верный конь исправно, а вот куда, хрен знает. Небо над головой пожелтело странно, местами — с прозеленью, словно тоской и тиной болотной затянуло. Воздух стал спёртый, тяжёлый — не продохнуть. Грудь сдавило по-нехорошему. А впереди, и правда, маячила гора с силуэтом четырёх лысоствольных сосенок. — Туда, стало быть, топать? — спросил парень в никуда. Кручина коня пятками приободрил по бокам. Тот встал столбом — и башкой мотает. Мол, дальше сам-сам, а у меня не девять жизней. А с горы духом странным понесло. То ли ореховым, то ли грибным. — Ладно, мечта колбасника. Сам пойду! Потом морковочку не выпрашивай! — с досадой бросил Стёпка и, спешившись, двинулся в горку, думая про себя, на каком повороте он умудрился царя проеб… просмотреть и как царице о том докладывать будет. А дорожка всё вилась и вилась под ногами, вывёртывалась, выкручивалась, убегала. Переплетала навь с явью, и парень уже ничему не удивлялся. Степан тропку кованным сапогом припечатывал и мечтал о трёх литрах колодезной холодной водички. Вот прямо сейчас. Литр внутрь, литр на голову, литр с собой. Внезапно ветер подул, закружил и осел, и оказались пред Стёпкины очи четыре огромных гриба. Да были то не просто грибы, а настоящая дичь со злыми глазами. — Утечка радиации, что ли, где-то? Стёпка осмотрелся. Гора как гора, вокруг пустошь, лесом и не пахнет, словно сон во сне и сном погоняет. Крестик нательный нагрелся так, что больно стало. А поганые грибы ощерились! Лапками потирают! Совсем всё запущено в яви этой оказалось. — Откуда ж ты, напасть такая, хтонь превеликая, повылазила?! — Достал Степан меч булатный, да на плечо плашмя положил, чтобы на замах сильно не тратиться, а сразу под корень рубануть. — А сам-то как думаешь? — проскрипел самый лютый гриб. — Про экологию я вообще молчу. Сколько тут худого люди из себя повытряхивали! И злобу, и зависть, и проклятия кислотные, сколько иголок порассыпали, да яда понакапали! Вот он, Горемыка, ромашкой был, я — опёнком, Подосинко — хвоинкой сосновой, а Бухтелка — травинкой-пыреем. А результат на всех один. Пригляделся Стёпка: под грибами россыпь белых костей-черепов да мечей и копий поломанных. Что ж на злобе прорасти-то может, кроме погани и гнили? — Давненько никто на Кудыкину гору не захаживал, — заурчал довольно гриб. — Мы уже исхудали совсем без удобрений. Последними три богатыря приходили по нашу грибницу. Да перессорились только. Премию одному больше дали, у второго жена красивше, а третий — отпуск летом выпросил. Задушила их зависть лютая на ровном месте, словно и не служили вместе и пуд соли не съели. Ух, мы попировали! — Гриб хищно щёлкнул клыками. — Теперь ты выкладывай, с чем пришёл? Я ужо соображу под каким соусом тебя жрать будем. — Давай я тебе шляпу подравняю? А то покосилась совсем! — Стёпка ухнул на замахе, да только меч со звоном от ножки поганой отскочил. — Нам вороньё сказывало, что богатыря нужно есть малодушным да малосольным, чуть полежавшим, чтоб душок пошёл. Так что там тебя гложет, Кручина? — Не помню — не рассмотрел! Обида ж, как заноза, вонзилась и помалкивает! — Ещё раз махнул Стёпка, гриб скривился. — Изменила тебе Ленка, парень, пока ты дальние рубежи защищал. Сука она неблагодарная! Замуж за боярина выскочила — жизни красивой захотела. — Ну и бог с ней! Пусть живёт счастливо! — Степан в третий раз рубанул. Гриб завыл истошно, и остальные поганки разом склонились над богатырём. Из-под шляпок понесло тухлятиной. — Травиш-ш-шь нас, пир вороний! Злобу давай! Ту, что без меры брагой заливал! — Ан нету больше — вышла вся! — Степан мечом вокруг себя крутнул, подрубая ножки, но зубы дотянулись, тяпнули за плечо, за бок. Боль окатила всё тело не хуже ледяной воды, в глазах померкло… — …Лишенько, дурной внук! Чего ж тя в крапиву по нужде понесло, когда место отхожее есть?! — Дед почти волоком вытянул его из зарослей. Парень сидел и вытряхивал из головы дурман. — Привидится же… — Стёпка дикими глазами осмотрелся. Около дома стояла Ленка в белом платьице в горох, в том, что его на службу провожала. И улыбалась. — Дед, а она откуда?! — С горы Кудыкиной. Ты — из дома, она — в дом. Мол, еле таксиста уговорила сюда доехать. Пока грибов ему не пообещала, не соглашался. Хорошо, у меня банка-двухлитрушка с того году оставалась. Правда, каких — не упомню. Не поганок, чай. Ну чего, Федул, губы надул? Ленка стояла красивая и совсем не виноватая. Стёпка с трудом поднялся, спортивки отряхнул, ощупал обожжённые крапивой места. — Привет. Зачем приехала? — буркнул нехотя, глядя исподлобья. — Дура потому что, послать тебя надо было. Да без разговора — неправильно это! — Лена приподняла острый подбородок. — Я соседу уколы ставила. А он — только лежа не боится. Ты его рассмотрел прежде, чем психовать? Думаешь, я тебя на него бы променяла? Перочинный нож против меча булатного. — Так это я… у тебя, похоже, дурак… — Стёпка отчаянно потёр затылок. — Простишь? А грибы, выходит, я частично покрошил. Толика осталась. — Какие грибы, внучек? — Дед нарисовался с полным лукошком наливных яблок, от которых шёл дивный медовый дух. — Послышалось тебе, старый! — хмыкнул Степан и обнял свою Премудрую Ленку. — Лен, хочешь легенду расскажу про Кудыкину гору? — И повёл невесту в дом. Дед топнул на крапивные заросли и плюнул через левое плечо. Что-то мерзко зашипело, заурчало, словно вода на раскалённой сковороде. — А ну, катись отсюда, погань! Не будет тебе тут поживы! Вот развяжется Леший, вернётся, он тя живо в болоте сгноит! Звёзды яркость прибавили. Соловей на ветке затрелил виртуозом оперным. В лесной избушке полночи смех раздавался да душевный разговор. Под грибочки солёные да щи крапивные. — А дальше, Егор Марьянович?! — Сказку продолжить просишь? Ну точно, вторая Лишенько и есть. Порубил, значит, богатырь грибы в икру баклажанную, умаялся. Только сел на укусы спорофитовые подорожник приложить — пыхтит кто-то. Богатырь за мечом потянулся — вдруг тентакля какая недобитая осталась. А энто царь в гору впёрся. Корона сзади на тесьме болтается: носить всё время — облысеешь, да и голова не дышит. Протрезвевший государь на побоище посмотрел и поёжился. Степан спросил аккуратно, где ж царь так подзадержался. Тот ответил, что задремал, а в полудрёме задумался, отчего ссора международная произошла. Не по-царски так дела с другими державами решать. Дело-то — куриное яйцо выесть! Подумал так царь, сморгнул и оказался у ворот дворца своего обидчика. Да тот и сам царя встретил растерянным. Посидели, поговорили, помирились. Не успел наш государь ихних «суши из хрюши» отведать, как перед горой вдругорядь² оказался. Стоит конь Стёпушкин, и царский ослом заупрямился. Спешился царь и полез в сопочку. Надо же разведать, что за гора Кудыкина. — Ой, дед, а к тому Стёпке его Лена вернулась? — зачаровано спросил звенящий девичий голос. — Не помню уже… кажись, вресноту³ другую Елену себе нашёл. — Чего не помнишь, де-е-ед? — с улыбкой спросил внук. — Послышалось тебе, Стёпка. Ложитесь-ка спать, Лишеньки мои!