Покажи мне любовь

      Наутилус Помпилиус — Одинокая птица.       Недострой, страшный, но озаренный светом, чересчур гнетущий. Жизнь в Туле в целом была гнетущей. Только солнце яркое, почти слепит. Жарко главное так, противно. Тело липнет, а вокруг такая противная духота. Она ее ненавидела. Ненавидела, потому что в такой липкости ей одни ассоциации с трупами мерещатся. И запах затхлый. Одни трупы на уме, ей богу. И что делать с такой ситуацией Ксюха не соображает.       — И что ты делать собираешься? — повернет голову она продолжая стоять чуть поодаль от Волкова.       — Убить его, — говорит так яро и отчетливо, что сам удивляется.       Неужто корень всех проблем был в Бесо?       Нет, не в Бесо, а в Вите. Все тучи скапливались именно над ним, но это все было так неоднозначно и мерзко, что Алик сам, кажется, не особо и понимает, как поступил бы в его ситуации. Ксюха, словно, чувствует кожей эту странную напасть, дергается. Заброшенный недострой около ресторана уже давно напрягал Кольцову. Неподступный, страшный такой. Что в нем вообще происходит — страшно представить. Дед говорил, пару жмуриков с него привозили. Кажется, на точно таком же она по юности в Москве тусовалась. Он до боли кажется ей знакомым, оттого то и становится страшным. Трогает пальцами неприятный на ощупь бетон, жмется к нему. Вид Алика тоже пугает. Все это в целом страшно, что аж внутри трясется что-то. И недострой этот проклятый. Зачем все так, что это значит?       — Ты сам понимаешь, насколько это нелепо? — фыркает Ксюха.       — Понимаю! — отворачивается от винтовки, — Но он заслужил, ясно?       Чуть ли не с криком, Ксюша просыпается, оглядывается по сторонам, понимая, что она все-таки в квартире и соучастником убийства Бесо она не стала. Что ей вообще приснилось? Пригладит взъерошенные волосы, пойдет на кухню, шлепая голыми пятками по холодному полу. Холодный пот, кажется, все еще катится по спине. Плеск холодной воды в лицо немного приводит в чувства, но страх не отпускает. Окутывает всю грудную клетку, заставляя давится каждым вдохом и выдохом. Потому что бояться действительно было чего, а в этой ситуации и подавно. Слишком реальные ощущения. Даже духота остается та же и запах застойного горячего воздуха в квартире. Это она заперла балкон, ночью-то холодно, а сейчас, когда день уже вполне душно. Ее трясет. Сон это или явь?       «Это был сон. Просто сон. Не реальность» — успокаивая себя, бормочет Кольцова.       Что происходит?       Молчание со стороны Алика пугало, ведь она так и не узнала, зачем ему нужно знать всю внутреннюю кухню «Кавказа». Вообще, Алик явно скрывает многое. Соотнести события не получалось. В голове каша, а в жизни и подавно. Ксюша стоит уперевшись ладонями в бортики раковины. Вода из холодной превращается в ледяную, вынуждая отстранится. Капли свисают с носа. Тревожно. Кольцовой тревожно так, как не было тревожно, еще с того момента, как ее чуть не посадили. Но даже сейчас, все равно тревожно, но все-таки иначе. Словно предчувствие.       А если все-таки реальность? А если, есть в этом сне какая-то капля реальности? Хотелось, конечно, ее узнать. Чисто из житейского интереса. Ведь, Волков так и молчит, как партизан, на войне. Да и Ксюха молчит. Дальше разговора про шрамы все равно не зашло. А замешенной Ксюха все-таки оставалась. И даже учитывая тот факт, что ее роль — просто крысы. Роль все-таки не совсем приятная, а получить за нее можно было не мало. Как тогда, подрежут в лучшем случае. Но подрезали ее тогда совершенно по другому поводу. Это Ромка денег таким же кавказцам денег задолжал, а получила Кольцова. Все, как обычно, все, как всегда. Но обидно все равно. Она хочет помочь, отдать себя в этой помощи, ведь только так она может свою полезность доказать и показать всем, что она нормальная. Что она нормальная и достойна жизни нормальной.       Только сейчас явно было что-то крупнее. Она нутром это чувствовала. Потому что слишком часто в разговоре у Бесо всплывали Афганцы эти. Возможно, просто излишняя подозрительность из-за прошлого в виде долгов и недоверие к всем этим лицам, сошедших с гор, а может просто весь этот сон — правда. Или вещий. Может быть и вправду придется ей так же стоять около недостроенной девятиэтажки и наблюдать за происходящим. Но, на чеку нужно было уже привыкнуть находится или, как так говорили ей: «хочешь жить умей вертеться». Только как-то чересчур вертеться надо. Как юла. Однако, убить Бесо в такой ситуации — необходимая мера, надобность, потому что кто-то все равно должен это сделать. Кто-то. А причем она тогда снова?       Сигареты снова кончились, в холодильнике снова пусто. Обыденность уже какая-то. Натягивает джинсы и светлый свитер, выходит из квартиры, захлопнув ее. Подъездную дверь открывает с пинка, засунув руки в карманы. Вот она — одна из лучших студенток института. Правда, она ей года два уже не была, спасибо Ромке. Плетется медленно до жути. Сил нет толком. Жрать охота. Да только денег ей так и не заплатили пока. Заветная сигарета оказалась между зубами. Теперь, конечно, стало чуть легче. Идет, прогуливается, обдумывая все приснившиеся ей. Может и вправду сны на четверг вещие? В глубине душе, она все-таки надеялась, что нет. Потому что к такой реальности она была не совсем готова. Хотя, Бесо заслужил, однозначно заслужит.       Ей вполне хватало тех моментов, когда ему словно из какой-то мнимой показухи, желалось Ксюху в кабинет к себе посадить и играть заставлять, пока он говорит о чем-то ей не ясном, на своем родном языке.       Подходит уже ближе к дому, перешагивая через заборчик. Бредет по траве, которая все еще мокрая от росы. И кажется будто бы тревога ушла. Хотя бы на мгновение ушла. Однако не уходит. Настораживает шум, нерусская речь, которая у Бесо звучит частенько. Еще бы она ее понимала. Около ее подъезда уже собралась какая-то куча людей. Машина еще до кучи. Хорош, конечно, денек.       — Слыш, девочка, сигарету стрельни, — уже около подъезда услышала она.       Мужик, опять же нерусской наружности. Страшно, блин. В такой ситуации лучше уже все отдать и живой остаться. Тянет пачку, а сама разглядывает приехавших мужиков. Как есть, видела она их. И точно, видела! У Бесо в ресторане. Черт, если они достали ее и здесь, то Ксюха точно на стенку полезет. Только подвох точно чует. Пытается проглотить зависший ком в горле, хоть как-то унять дрожь в пальцах, а только не может. Они уже у Алика в квартире! Мужик чужой выглядывает из окна, повествуя о том, что Волкова здесь нет. Кольцова попятилась назад.       — Пачку-то забери, — бурчит Кавказец.       — Себе оставь.       И бежит. Снова бежит к гаражам, надеясь найти Волкова хотя бы там. Какая-то заваруха происходила рядом с Ксюхой. Спотыкается об арматуру перед Аликовым гаражом, сдирая ладошки в кровь. Хорошо, не джинсы, купленные с первой зарплаты. Только Алика нет. Гараж закрыт, а весь кооператив так и остается пустовать. Сердце стучит с незаявленной силой. Его стук, кажется бьет по вискам. Голову сдавливает. Почти мигрень. Что делать-то? Страшно до жути. Их ближневосточные морды пугают уже только одним своим видом, одним только мгновением, а тут их куча была. Нет, надо предупредить. Он ведь такой же как она — поломанный весь. Эмпатия? Да, будь она проклята эта эмпатия херова. Только сил у Ксюхи отчего-то немерено, раз бежать продолжает.       Где же тебя искать, Волков?

***

      Земфира — Ариведерчи       А Волков уже выходил из военкомата, прекрасно понимая, что даже этот шанс сбежать он успешно просрал. Словно его здесь держало, не то что цепью — магнитом! И, наверное, это и было причиной, почему он был еще здесь. Понималось это смутно. Алик, словно в рубашке родился, по ходу, раз его на войну даже таким не берут. А Чечня, уже точно не Афган, когда хотя бы в стране было чуть стабильнее. Да и не в том возрасте, чтобы, как в восемнадцать лет бежать грудью на амбразуру. Бредово, откровенно бредово, но все же, что его держало здесь, раз все возможности сбежать успехом не увенчаются.       Такое ощущение, что война вообще никогда не закончится. А может и вправду никогда не закончится. Вот тебе и на войне, как на тебе. Ощущает, что в полной заднице, из которой наверное выбраться уже нереально, даже на последок взблеснуть не хочется. «А раньше бы взблеснул!» — Сам над собой язвит. Закуривает сигарету шагая по обочине, вдоль пром зоны. У всей семьи проблемы из-за него. Из-за него одного! Голос в голове буквально орет об этом. Ногти впиваются ладонь, почти раздирая до крови. А что ему терять? Только на войну и идти. Подумаешь, какая-нибудь сволочь вроде него помрет, а не парнишка молодой, у которого вся жизнь впереди.       — Стой!       Орет на всю улицу эта Демидовская Ксюха. Вся взбалмошная, растрепанная. Видимо и вправду бежала. Нервная дрожь бьет Кольцову, трясется вся, как лист осиновый. Алик останавливается, ждет, что на этот раз выдумала Кольцова. Смотрит на нее, как на дурочку, что Ксюхе даже обидно становится. Но не рассказала ведь еще в чем было дело, верно? А отдышаться не может, горло перехватывает. Задыхается воздухом, находит ладонью бетонную стену и спускается на траву. Господи, как же ей было страшно. Но успела, успела. Ветер воет тревожно. Все кажется таким тревожным.       — Ну?       — У тебя кавказцы дома. — вместо тысячи слов! Не берет в счет, идет, как шел. Словно и не встречал эту Ксюху, у которой талант портить планы. — Алик, ну стой, пожалуйста!       Тот через пару метров останавливается.       — Можешь не играть больше в ресторане, — и оборачивается в свою сторону, — И вообще, езжай лучше в Москву, там таких как ты с руками и ногами оторвут.       Не может он продолжать ее откровенно использовать. Если Бесо узнает про это Ксюхе мало не покажется. Она-то чем заслужила? Совесть вдруг проснулась в Волкове. Совесть и страх, что с Ксюхой тоже самое, что и с Эльзой сделают. Нет, пора прекращать все это. Пора.       — Куда ты идешь! — визжит она, — Они же убьют там тебя! Убьют!       — А тебе, что жалко?       — Может и жалко!       Снова уходит, но Ксюха впивается в предплечье. Захват сильный, что аж сдвинуться не может. Или это по-другому поводу? Но факт остается фактом. Стоят так с две-три минуты, словно у моря погоды ждут. Совесть, совесть. Какое все-таки противное чувство, эта совесть. Кольцова ведь тоже из совести поступает, как лучше хочет. И Волков, как лучше хочет. Ксюха такая же сломанная, но отчего-то явно сильнее его самого. Чувствует это нутром. Касается ее за предплечье, той же рукой, что она и перехватила. Воздух стынет. Глаза в глаза смотрят и ничего не говорят. Чересчур интимный жест, что хочется взвыть. Взвыть, потому что понимает, что не достоин этой лестницы из могилы.       — Ксюх, ну правда, вали пока не поздно… — но та обрывает.       — Ты сам меня в это ввязал! — кричит Кольцова, — Ты сам меня в этот окоп позвал, а теперь сворачивайся, Кольцова, вали?! — всхлипывает, тычет пальцем в грудь, что режет по слуху, — Это предательство! Ты дезертир, знаешь, самый настоящий!       — Знаю! — дергается он, — Поэтому и вали! Вали! — с болью, кричит Алик, — Или ты и вправду мазахистка?       — Вправду! Ясно тебе? Вправду!       — Оно и видно! Будь ты умнее, ты бы ни за что на это не согласилась, не дура ведь! А ты согласилась!       — И даже сейчас бы согласилась!       — Больная!       — На голову!       Между ними сантиметров двадцать от силы, но орут так, словно не сантиметры, а метры между ними. Крик, он гораздо искреннее, чем что-либо другое. Ксюха и вправду верит в него. Ни черта не знает, но верит. Будто бы они действительно на войне. А может и вправду, на войне? Разве нормально, когда на улице стрелять в норме? Когда им по несколько трупов криминальных в морг везут? И кто за это отвечать будет? Кто ответит за всю кровь, в которой, наверное, вся Россия сейчас утопала. Все пройдет. Страдания, муки, кровь, голод и мор. Меч исчезнет, а вот звезды останутся, когда и тени наших тел и дел не останется на земле. Нет ни одного человека, который бы этого не знал. Так почему же мы не хотим обратить свой взгляд на них? Почему?       — Ладно, пошли, — опускает ладонь, а следом и Ксюха, — Клятву на крови, надеюсь делать не заставишь?       Кольцова повесив голову пошла, следом, так и не отвечая на вопрос про клятву. Волкову даже чуть спокойнее стало. Тылы — это оказывается очень важная вещь. Так и идут рядом с бетонными стенами. Молча. А Ксюше сон вспоминается. И страшнее еще больше становится. Заставляет себя соображать. Понимает, что итог вырисовывается ну крайне некрасивый. А если все закончится? А есть их на пару просто укокошат сейчас и ушли в далекое плаванье ее мечты о нормальной жизни? Ладно, все-таки не в первый раз все рушиться, в прошлый раз как-то же выбралась? Значит, и в этот сможет. Она все сможет.       — Стой!       — Что снова не то?       — Ты же не собираешься идти… — не договаривает Ксюха.       — Собираюсь.       — Но…       — Не нокай, — поджимает губы Волков, — Во-сколько, примерно, они были там?       — Часов в десять, — Глядит на потускневший циферблат.       — А сейчас сколько?       — Пол двенадцатого.       — Значит ушли уже, — но Ксюхе слабо верится в это. — Да че ты встала, пошли!       Он даже не оглянется посмотреть идет ли Ксюха за ним. Потому что верность собачья. Потому что мазахистка Ксюха самая настоящая, а Волкову аж унизительно как-то с этого. Кольцова поднялась, пошла молча и послушно следом. А чего ей противится? Полезной же быть охота, помогать. Алик же понимает, домогается рано или поздно, либо превратится в чудовище вроде него, либо с ума сойдет. А он похоже все разом. Эдакое два в одном.

***

      Чуйка у Волкова действительно удивительная, потому что перед домом уже и вправду никого нет. Только бычки под окном разве что напоминают о том, что было. Ксюша заходит в квартиру следом за Аликом, даже не спрашивая можно или нельзя. Ставит ногу в щель, а тот и противиться не успевает. Точнее он молчит. Идет молча, как и шел. Игнорированной Ксюхе это кажется снова чем-то обидным. Стокгольмский синдром у нее что-ли? Да ну его к чертовой матери, еще спрашивать будет. И так можно сказать грудью под пули, а добиться ответа не может. Тот кидает сумку к трюмо и отходит на кухню. Жутко как-то становится. Что только найти они рассчитывали здесь в однушке, где даже шкафа нормального не было? Кольцова не понимает. Но и те, скромные пожитки были просто верх дном. Нет, Ксюха все равно ни черта не понимает.       Зато Алик все прекрасно понимает. Видеть его хотят и явно не в гости чай попить. Вот тебе и «мстя» обещанная. Сама нашла и позвала, так сказать, ну давай, покажи, какой ты у нас смелый. Да ни черта. Ни черта он не может, что аж чашку с психу бьет об пол. Кольцова торчит в проеме, глаза свои большущие вытаращивает. А Алику еще тошнее становится. У Ксюши, по всей видимости, инстинкт самосохранения все-таки иногда просыпается, раз почти через мгновение уже исчезает. Снова, блин, тихо. Тихая, ведь! Она раздражает тем, что любые действия ее не двигают в противоположную сторону. Его это как удивляет, так и раздражает, потому что это напоминает собачью верность. Нельзя таких обижать, знает, но и по другому не может. Пусть уйдет, пусть просто выйдет из этой игры в кошки мышки и больше никогда не вспомнит о том, что он был в ее жизни. Эльзу убили, а эта причем? Ей до Эльзы далеко, куда там, но и       — Я конечно дико извиняюсь, но это что? — дергает за плечо, вырывает из мыслей. А лучше бы не вырывала, ну честное слово!       Первое, что приходит на ум, так это то, что это Санька оставил. И лучше бы оказалось, что это не Санька. Потому что факт, что все снова из-за него убивает, ломает, так, как после наркоты не ломало. Выворачивает просто. Молчит, не открывает.       — Иди в ресторан, время как раз уже, — талдычит он. Ксюха снова противиться хочет, — Иди.       На этот раз психует уже по-настоящему.       — Да пошел ты со своим рестораном, меня эти кавказцы уже по самые уши достали! — стоит на своем, — Объясни, что это и кого украли!       Черт его знает чего это август решил радовать такой солнечной погодой, которой отродясь и не бывало. Но даже это почему-то не особо осветляет черное пятно, в которое превратился весь мир Кольцовой. И этот ресторан тоже превратился в черное пятно. А смысл туда идти, все равно опоздала. Нет, конечно будет хуже, если она прогуляет совсем, но в здравом уме туда идти совершенно не хочется. Все, хватило ей и ночных покатушек, и игр в кошки мышки. Еще бы понять для чего все эти игры, но не понимает. Время-то ведь уже третий час. Но с Аликом они будут ругаться до бесконечности, как бы Ксюха не доказывала свою дееспособность.       — Племянницу они мою украли!       — А… — в испуге тянет Ксюша, — А выкуп? Они же наверняка выкуп просят!       — Они просят мою голову — это раз, — уже спокойно начал он. — Поэтому иди в ресторан, иначе тоже останешься без башки, — толкал Ксюша в сторону двери Алик- Вечером встретимся, удачи не желай!       А что, доходчиво.       Оказавшись за дверью Кольцова совершенно была увере на в том, что кавказцев в этот момент она не может терпеть больше всего на свете. Она сжала кисть в кулак, царапая ногтями ладонь. Все это казалось ей нечестным, несправедливым и противным, даже при условии, что начинала понимать все безобразие ситуации. В ресторан идти не хотелось совсем. Неужто кавказцы и детей красть решили? Ладно, неудивительно. При ней в Москве они и похуже вещи вытворяли. Надо бы привыкнуть, но к постоянному насилию рядом можно привыкнуть? Вот поэтому Ксюша идти и не хотела, но и большим она все равно бы не смогла помочь Алику. Кольцова сжала губы в тонкую линию и только потом выбежала из подъезда. Да что она настолько слабая что-ли?       Разве Алику что-то докажешь? Нет. Она всегда будет недееспособной в его глазах. Ксюша знала и понимала, что все это действительно одна сплошная травма прошлого, но вот здесь помочь она уже не могла. А вот с рестораном могла, поэтому и шла. Пусть, что угодно случиться, но туда идти ей совершенно не хотелось. Потому что играть в ресторане у того, кто вытворяет такое ей казалось уж совсем чем-то аморальным. Ну да, сейчас только о морали и думать. Ее это бесило. Ее бесило и то, как она безвольно в этой ситуации. Только ничего она поменять не сможет и помочь не знает как. Действительно ведь, пользы, как от молчаливого наблюдателя от нее гораздо больше, но и сидеть на пианино брякать сил не хватает. Вокруг такое, а она сидит, играет.       Дома рядом сменялись, улицы тоже сменялись одна за одной и Кольцова уже стояла перед черным входом в ресторан. Ветер приятно обдувал волосы по ветру. Она сняла резинку с руки и начала собирать волосы в хвост, лишь бы они перестали лесть в лицо. Замызганная временем дверь была чуть приоткрыта. Поднявшись по ступеням она заметила, что около нее кто-то стоит. Дернулась чуть, но глянула       — Привет, певичка, — Ксюша вздрогнула, — Чего опаздываем, тургеневская барышня?       — А, это ты, — выдохнула она.       — Не боишься, что от Бесо получишь?       — Нашла кого бояться, — брезгливо фыркнула она. — Небось трясетесь все, да?       — Вообще — нет, — развернулся Пашка, — Это ты в особых планах. Так что, мой рыцарский долг предупредить княжну Кольцову. .       — Что-то ты только предупреждаешь и предупреждаешь, — нервно бросила та.       — Когда волчок укусит, поздно бежать будет, — Пашка пропустил Кольцову вперед.       Нет, что за день вообще такой треклятый?       Все по плану, как завещала перестройка. Пальцы играют, но думают все равно только лишь об одном. Как она оказалась в такой ситуации и почему она не может ничего сделать, хоть и желает помочь всем сердцем? Нет. Она помогает. Ей сказали — играй, а она играет. Видимо большего ей не дано. Нет. Надо действовать. Надо сделать хоть что-то.

***

      О чем люди думают, когда находятся почти перед самой своей смертью? Наверное о том, что они не успели, перед кем виноваты были, ну или на самый край — больно это или нет. Алик знал — больно, еще как. Точнее, не достаться смерти больно. А умирать, наверное, не так уж и больно. Главное, что Саньку отпустили, главное, что у них все в относительной безопасности. А то, что его убьют? Ну, а кому он нужен сейчас, честно говоря? Сам себе-то с трудом был нужен. И кавказец этот чертов медлит все. Выстрелил бы уже, да и дело с концом. Или вон, Витюха, лучше он что-ли этого кавказца? Нет, хуже даже. Предатель и д-е-з-е-р-т-и-р, как орала на него сегодня Ксюха. Жалко Ксюху, запомнила его, наверное, как мразь последнюю. Извинится было бы хорошо, да только вот и все. Финито аля комедия. Кончилось все. Сейчас ему пулю в лобешник стрельнут и кончится все. Да и слава богу, что кончится.       Ну да, не сошлись у них планы, но главное племяша отпустили. Даже Витька перед этой смертью отпустить обиды решил. Ну умрет от щас, на его же совести будет, зачем детей воровать вздумал только? Все закончится и ничего больше решать ничего не надо будет.       Только чуть вглядится в даль, дальше к горизонту за мусор крупногабаритный.       — Ксюха, стой! — крикнет что было мочи.       Выстрел.       Он целый. Чувствует, что ему это не кажется. Ксюха, как стояла, так и стоит. А кто тогда грохнулся? Он чуть оглядится. Слышит, как Кольцова бежит снова. Бегает так смешно, словно не умеет и бегать нормально. Перепуганная вся. А Витка рядом на колени бахнется. Алик голову повернет и поймет, что это кавказец мертвый. Заслужил. Нечего трогать детей было. Ладно он, он успел натворить в своей жизни не мало всякого дерьма, а Санек? А сеструха его? Только Витек воет. Завывается прямо. Прощения просить? Алик хотел его убить. И сейчас бы убил. Только решать проблемы видимо все равно придется, раз он живым остался. Для чего только?       — Ты прости, командир, прости! — заорет Витек, что было мочи.       — Да пошел ты.       Это все, на что у Алика хватает сил. Ходил, думал, а в глаза ничего сказать не может. Вроде бы и понимает, что замочить может, как и мечтал изначально, да только смысл? Стать таким, как Витек? Унизительно. Чувство долга папаша уж точно в нем воспитал. Почему убить его снова не может? Почему рука не поднимается. Голову поднял. А чего девку-то пугать? Это ясно, что она пуганная, это ясно, что она и по-хлеще сцены в «Кавказе» видела. Но теперь жалко ее стало Алику. Как она нашла только где он? Вот что его удивляло сейчас. А то, что Витек на коленях перед ним ползает? Да плевать он хотел. Он вернет ему Эльзу? Нет. Он вообще ничего изменить сейчас не сможет. Только Ксюха глазищами опять своими хлопает-хлопает. Подойдет поближе, руку подаст, он поднимется с трудом. Переоценка ценностей в такие моменты странная штука.       — Я виноват, я…       — Ну че ты развякался? Я-я? — скажет спокойно Алик. — Стержень надо внутренний иметь, силу воли там… — сам не поймет к чему это сказал. — Не прощу я тебя, ясно, никогда не прощу.       — Тогда выслушай и предложение мое прими!       Волков остановился, глянул на Ксюху, потом на Витька. Выслушает ровно то же, что и слышал от Ксюхи. Значит не врет и говорит ровно одно и то же. Вот так Витек и поменял всех и вся на непонятно что. Жалуется, как обычно, в своей манере стонотской. Не слушаются его, пацаны Алика видеть хотят. А он причем? Жалуется, жалуется, а Алик стеклянным взглядом бегает по Ксюхе. Жалко Ксюху, жалко, а сам понять от чего не может. Но Витька слушает, слушает. Только слышать и видеть его не хочет. Противен он ему, противен. А делать не знает что. Кавказца-то он убил. Оправдывается, что спецом в голову не стрелял. А толку? Все равно ведь стрелял. На друга лучшего оружие навел. А теперь кто он?       — Давай Бесо убьем.       А теперь поплохеет уже Ксюхе. И сон весь утрешний вспомнится. Как она узнала, что Волков здесь? Да проще простого. Услышала, как Бесо истерит, а он опять ее к себе играть позвал, эстет херов, услышала и прибежала без ума без памяти. Сама можно сказать догадалась. Хотелось понять, жив ли он будет после такого. А в итоге даже сейчас жив останется. И что это будет? Невыполненная миссия или просто везение? Ксюхе страшно станет, едва услышит про это. Будет глядеть то на Алика, то на мужика этого странного. Ей бы понять какого черта все это происходит, хоть на мгновение понять. Только ничего из их разговора не поймет. Так и будет глазами стрелять.       А Волков даже удивится, что мысли их в этом плане сошлись. А может согласится? Нет, а что? Только какой смысл, если в Эльзу Витька стрелял. Какой вообще смысл от всей этой свистопляски тогда?       — Пошли, — дернет он Ксюху.       — Подумай, пожалуйста. — вцепится в него Витька.       — Я подумаю. — Так же по слогам ответит он.