остриё

Хлопок. И сон повреждён, рассекречен. Скачок. Их несколько, как нырок во впадину света, где горячая резь иссекает глаза. И потом измученные микроскопические зрачки различают только персиковую стену, вымазанную в солнечных плевках. Грязные блики белого шума. Брак в матрице. Стон. Их несколько. Ему кажется, что кто-то надрывно скулит, он не узнаёт собственный голос. Аромат набивает комнату, как поролон плюшевую игрушку, под завязку; она расходится по швам: мягкие кубики пружинисто выскакивают наружу. Постель влажная, она сырая насквозь, бедро продавливает матрас и получается лунка, в которой скапливается вязкая смазка. Тошнит. Внизу живота сильно горит, сжимает и стягивает, сокращается — он чувствует каждое шевеление мышц, они похожи на копошение трупных червей в его отказавшем теле. Больше нет ног, они отделены, как в конструкторе, но ещё дёргаются, ступни потерянно елозят по мокрой ткани, наверное, готовы карабкаться в гроб. Больно. В голове неуёмный звон, без конкретики, череп — сосуд кислоты, она плавит мозг. Дышать. Дышать нельзя и опасно: каждый крошечный вдох лишь сильнее раздует жар внутри. И нечем, ветру не разгуляться в замурованной комнате, у окон запотели стёкла, и чужакам не наблюдать его смертельных страданий. Усилие. Бездарно. Тело — желе, в него тычут вилами. Он не знает, сколько лежит так. Трясётся и плачет. Кричит, звук глотает подушка, рассеивает в перьях. Время растянуто, как жвачка: вдох — пара секунд, выдох — десять утра, а сначала казалось — лишь восемь. Ему чудится свист за дверью, похоже на чайник, но кипит лишь его голова. Квартира пустая, он тоже в ней растворён: замурован в стенах, разлит на полу, на потолке плинтус из его сахарных костей. И чем больше пространства он занимает, тем сильнее вся эта адская мука. Спускает одну ногу с постели. Высоко. Там подиум, две ступени. Пережидает очередной спазм, сжимая зубами край одеяла. По подбородку ползёт слюна. Она вязкая, как силикон. Дрожит, принимая решение добираться ползком. В какой-то момент приходится сесть, и он вскрикивает, кусая ладонь. Глянцевый пол в возврат давит колени. Скользит к комоду, прикладываясь к прохладной перекладине у изножья кровати раскалённой головой. Наощупь роется в нижнем ящике, задирая плечо и удерживая слабую плоть на трёх таких же немощных конечностях. Почти всё вслепую, потому что боль, войной захватившая власть, вышибает сознание изнутри шар-бабой. Дышит эпизодично, скрипя прокуренными бочками. Ради одного матового колёсика. Оно остановит пытки, прекратит мучения. Размажет его, бесплотного и бессознательного, по земле бесцельно истекать слезами, соплями, смазкой, от незабытой обиды и этой несправедливости. Даст возможность ещё немного пожить, чтобы через полгода всё повторилось снова, и он снова нуждался в помощи. В рот летит таблетка, и скопленной за пару еле-еле пережданных минут слюны почти достаточно, чтобы она протолкнулась сквозь мясо его опухшей глотки и не прилипла к пересохшей стенке. Он прокашливается. Всё это очень невовремя. Спина приваливается к прохладной стене, из горла вырывается хрип почти облегчения, но это самообман. Сидит так, размышляя о вечном. Вечный разум, Вселенная тоже вечная, как природная инквизиция, вечная пытка и вечные испытания тоже не знают границ. Время так же не имеет о них представления. Это социальный конструкт контроля: у анальгезирующего солнца было ровно двадцать минут, чтобы подначить разум предать, продать тело за тридцать сребреников, расщепить на атомы всех раздражителей и дезорганизовать кости, превратив организм в дорожный конус. Жизнь не может быть идеальной, нет, не-е-ет, конечно нет. Мир и подавно. Время от времени кому-то нужно ложиться под нож судьбы-хирурга, подчиняться и мучиться, люди зовут это балансом. Чёрные и белые полосы. Только кому-то дозволены ингаляции снежными прямыми, похожими на верхушки горных цепей, через цветные узкие трубочки ради мимолётной искусственной эйфории, а кого-то на белых полосах грузовик размалывает в мясную влажную стружку. Баланс никогда не подразумевал справедливость, это разные виды шизофренических галлюцинаций. Блаженство десятков счастливцев окупит горе десятков страждущих. И необязательно, чтобы в порядке живой очереди. И по талончику, кстати, тоже необязательно. Целый Сеул сегодня наверняка гуляет только за его счёт. Он не уверен, но похоже на то. На здоровье. Конечно, жалость к себе ведёт лишь к погибели, бла-бла-бла. Выдумщики из тик-тока гарантируют рост кпд, если одним солнечным утром вдруг перестать себе сострадать. Некая пропаганда роботизации душевной организации. Но вот он. Он, например, по себе мало скорбит, занимает руки делами, голову — мыслями. Всё на его производстве налажено. Хах, налажено. В общем и целом живёт и почти не тужит (сейчас — это минутная слабость. Завтра она не повторится.). Новомодные твиттерские психологи, у которых, видно, не бог весть сколько реальных слушателей, зато подписок в виртуальных залах на их внеочередных стендапах что песку морского (тут-то бог не обидел), непрошено начнут ему читать сказки о непрожитых эмоциях и осиротевшем внутреннем ребенке. Внутри одиноко, почти жалобно завывает только голодный желудок, но это ловушка, чтобы потом выблёвывать еду, даже не тронутую желудочным соком. Застрявшую в глотке и вышвырнутую вон. Лишь бы он помучился ещё как-нибудь. Телесные беды отвергнуты собственным разумом, высшим разумом, который свято верит в то, что главной его проблемой была и будет невозможность переселиться на Вайкунтху. Спазмы понемногу слабеют, но он знает, что следует за разрушением материи. Ноги теперь способны держать и даже отнести в ванную. Выстоять под тёплым душем. Он замечает кровавую крошку на расчёсанных бёдрах. Снова. Не хочет быть здесь. Не хочет быть, но не в самом деструктивном смысле. Скорее, романтично. Душ помогает отчасти: бельё мокнет сразу же, но сил стоять больше нет. Нет, морально легче ему не стало, но это малозначительно перед льготами на физическое истязание. Да-а-а… глаза прикрыты усталостью, и до кровати вновь полуслепые мили, только это скорее в насмешку или торжествуя, преклоняясь перед величием фармакологии. Пятница. За окном, выпустившим наконец духоту его комнаты, люди спешат куда-то. Интересно, куда они все так стараются успеть, если всё равно через несколько лет потеряются в вечном бестелесном скитании? Или завтра. Или через час. Интересно, когда пройдут его несколько лет? Когда наступит то самое завтра? Тот самый час? Умирать так же больно, как жить? Плачет, кинематографично разглядывая улицу. У него есть немного времени, пока тело о себе не напомнит. Стягивает мокрое постельное бельё с кровати, с отвращением замечая и промокший матрас. Стыд. С усилием напяливает плотные зимние джинсы, толстовку, утрамбовывает сменные вещи, кучу салфеток в сумку. Ему нельзя здесь оставаться, ему нужно в родительский дом. Мама должна помочь. Но иногда так говорят. Разделило на до и после. Дверь стала его порталом в жизнь «после». — Тэхён? Нет. — Всё нормально? Нет. Нет. Нет. — Ты куда? НЕТ. Тело бросает в дрожь, в такую страшную, почти неестественную, или наоборот, слишком природную, адреналиновую. Перед глазами на пару секунд темнеет, как будто шум в ушах выбивает пробки. Хах. Ему снова пятнадцать, и отец зовёт на кухню на разговор в кругу семьи по поводу недавно найденной в его сумке полупустой пачки сигарет. Он хватается за живот, сгибаясь будто в поклоне. Да, Отец мой Всевышний, я пред Тобой горю в необъятном греху, я пред Тобой на коленях молю о спасении. Тэхён не знает, чего хочет больше: прекратить чувствовать боль и быть способным бороться за свою неприкосновенность, или перестать быть вообще. Так разбиваются мечты. О желания других. Кто-то хочет просто жить, а кому-то это как кость в горле. Твои счастья, радость, заботы, тело, его здоровье и здоровье башки — всё это им как кость в горле, и они отчаянно её вырывают оттуда, чтобы пережевать, размолоть в порошок и взбить в пену. Морально… морально… моральноморальноморально легче… ему не стало. Все усилия маленькой кетаминовой помощницы забракованы чужим голосом, его голосом. Ну конечно, он совсем забыл, что недавно… его выдали замуж. Отдали, наверное, сбросили, э-э… выкинули. ОБМЕНЯЛИ на благополучие семейного бизнеса. И теперь его полноправный хозяин ждёт от него ответа, мол, всё ли в порядке, не нужна ли какая помощь, с барского плеча. Тэхён пятится к хлопнувшей от сквозняка двери. — Тебе нехорошо, Тэ? МНЕ ХУЁВО, БЛЯТЬ. Чонгук всё понял сразу, эта его привычка переспрашивать и уточнять всё время выводит из себя, будто он ищет лишний повод обменяться парой фраз. Зачем? Он сидит в тёмной футболке, она нахально обтягивает широкие мускулистые плечи. У Тэхёна в горле встаёт ком и по новой увлажняются глаза от унижения, потому что мазок его взгляда на чужие красоты был вполне ощутим. Всеми. Он голый сейчас, это небезопасно. Кто голый??? Выдыхает через рот, вытянув губы. Комната забита его присутствием: вещи, запах, звук. У омеги не получается делать вид, будто всем показалось, но он твёрдо шагает ко входной двери, подтягивая на плече сумку. Чонгук тут же вскакивает с места, преграждая путь. — Ты куда идёшь? — беспокойно спрашивает, положив ладонь на ручку двери. Попозже Тэхён воспримет это в штыки, как очередную демонстрацию власти над ним. — К родителям. — Зачем? — У меня приступ клаустрофобии, — язвительно отвечает, снова задевая взглядом чужой подтянутый торс, схваченный тонкой эластичной тканью, как второй кожей. — Почему в таком виде? — Отойди. — У тебя течка, я тебя не выпущу в таком состоянии на улицу. — Ну что, блять, тебе надо? Отойди. Я хочу уйти. — До родителей два с половиной часа дороги, Тэхён. — И что дальше? — он рассчитывает: дальше истерика, крики, плач, обязательно принуждение. — Уйди. Пожалуйста. Прошу. — У тебя есть альфа? — это какой-то странный вопрос. — Ты к нему хочешь? Тэхён молчит, глупо и наивно выжидая понимания и сочувствия, хоть крупицу в этой такой же безмозглой ситуации. Но это больше к артистам. Его сбил с толку вопрос альфы про… э-э… другого. Про другого альфу. Да кто б ему, блять, позволил?! Неужели Чонгук настолько себе не верит, точнее, настолько в себе не уверен, раз думает, что омега вроде Тэхёна будет нарочно всем даже не палки — брёвна в колёса толкать и якшаться с другими на стороне. Находясь в официальном браке с уважаемым человеком, компрометировать их общее будущее? Так говорит мать. По барабану, если честно, что там она говорит. Пиздеть не мешки ворочать, это Тэхён давно понял. Видать, на своём примере в том числе. — Что? — всё-таки вымученно уточняет, понабравшись, наверное. Но это не ради продолжения разговора. — Пусть он заберёт тебя прямо отсюда, Тэ. Пусть сам приедет. Там куча ненормальных снаружи, ты не дойдёшь даже до парковки. — Да никого у меня нет! — и это, наверное, самая его отчаянная, самая глубинная правда. Она изнутри, из самого ядра, и задевает остатки гордости. — Значит, останешься. — Нет. У него всё внутри падает. — Я помогу тебе. КАК? — Нет. Нет, — чувство сильных пальцев на своих плечах: они тянут его в противоположную от двери сторону. — Пожалуйста. Не надо. Воет в потолок, запрокинув голову. — Тебе настолько больно? — встревоженно интересуется альфа. Больно от осознания беспомощности перед тем, что за тебя решили другие: родители, социум, природа. Больно видеть, как крутится мир вокруг одних и презирает других, поощряя цинизм безнаказанностью. Чонгук хороший, он правда хороший: загружает посудомойку и давит кнопки на роботе-пылесосе пальцами ног, пусть и лениво, но он альфа, оттого и, наверное, собрал все лавры. Так по крайней мере считают родители, а последнее — вывод их слов. Он должен быть принят Тэхёном как данность, как объективная реальность, как космос со всеми его звёздами, будто камнями в почках. Должен быть принят и он, и Чонгук. И какая разница, что в правдивости космоса Тэхён тоже порой сомневается, если и так тяжек его жребий. Не проще ли… плыть по течению. Только Чонгук как-то сказал, что плыть по течению значит быть трупом. Диалога вообще не было, он сказал это в пустоту. Видать, мысли, язык, воспитанные гарвардской тусовкой философов-аутоэротистов, жали ему зубы. И на смех его никто не поднимет в открытую, ему разрешено всё по факту рождения. Никто не назовёт его на корпоративном ужине «сладким десертом». На улице его не освищут, потому что его будут бояться. Будут бояться его осуждения. А к Тэхёну приставлена стая охранников, но это те же альфы, просто в костюмах и научены драться, и им платят за то, что они не смотрят на Тэхёна как на товар, побрякушку. Или хотя бы тщательно маскируются. Ещё в школе Тэхён пытался бороться, старался что-то кому-то доказывать; в универе его пыл поумерила новость о грядущей свадьбе, затем облетевшая пол-интернета. Некоторые омеги, блаженные от принятия или себя, или действительности (что хуже?), поздравляли его со слезами на глазах. Тэхён со слезами на глазах спрашивал у родителей, почему оказался равноценным отцовской компании, бизнесу. А на самом торжестве ему рисом попали в те же глаза, и он в туалете ресторана задыхался от тех же слёз. Цикличность и круговорот всего во всём! Не могу так жить, и смелости прекратить-ся тоже не хватит. Настолько больно? Больно? Нет, уже нет. — Давай вызовем скорую? — Не нужно. — Пойдём в постель. Интересно, о чём они думают, когда у них встаёт на беспомощность, бессилие, уязвимость и плач? На чужую боль. И врачи никогда не занесут это в список сексуальных девиаций, прикрываясь природой и демографической дыркой. Потому что в учёных тоже нарядились альфы. Тэхён трясётся. Он давно размышлял об этом, о том, что Чонгук всё равно однажды придёт с таким требованием. Он заявит о супружеском долге, он скажет, что это нормально: альфа и омега, супруги, должны делить ложе. Его не будет волновать вопрос согласия, его он не волнует уже сейчас, пока его омега, его супруг корчится от боли. Да, наверное, это нормально. Тэхён думает про космос, он думает про ад на земле. Существование. Не проще ли… выйти из игры, не сохраниться. Измолоться в порошок и не заслужить оттого прощения Высших сил, не заслужить разрешения переродиться ещё раз. Сюда же. Тоскливо. Молча пускается вплавь. На дно пока рано, но и здесь уже не хватает воздуха. Окоченевшие ноги бессильны, их движет безысходность. Тэхёна движет Чонгук, его полноправный владелец. Они достигают кровати вдвоём, как и принято в обществе. Брачное ложе, которое ещё не застало их социально одобренной первой ночи. Да, так случилось. Тэхён тогда в отчаянии закрылся в ванной на четыре часа и обливал себя ледяной водой, чтобы заболеть, и ему не пришлось бы разбираться с грядущим ещё хоть сколько-нибудь. Чонгук не настаивал. Уснул в гостиной под работающий телевизор. Показывали какую-то серию «Гоблина», хорошая дорама. Берёт за душу. Тэхён не стал досматривать, остался в плохом конце. Чон помогает сесть, потом лечь. Его не благодарят. Заходит с другой стороны постели и тоже укладывается рядом. Да, больно. Да, физически тоже. — Почему ты дома? — Тэхён спрашивает у потолка. — Из-за тебя, — Чон лежит на боку, и толчки воздуха от его слов достают до тэхёновых щёк. — Ясно. — Твоя мама сказала, что у тебя очень болезненно проходят течки. Я решил остаться. Ну да, глупостью, такой глупостью было надеяться, что мать примет его с распростёртыми объятиями, если была одной из первых, кто предложил бартер. — Ладно. — Подумал, что тебе нужна будет помощь. Мне кажется, оказался прав. — Наверное. — Как ты обычно справляешься? — Похоже, что я справляюсь? — Тэхён показательно морщится от ощутимой боли внизу живота. Да, она не такая, как с самого начала, но это вещь в целом… избирательная. Ей придумали градацию и забор, через который заставили прыгать, чтобы быть услышанной. У Тэхёна она своя, в любой степени невыносимая, потому что всё, чего бы он хотел, это просто не мучиться. Просто не мучиться. Не жрать колёса, со страхом отсчитывая часы и минуты. — Просто, может, тебе нужны какие таблетки или уколы? Твой врач держит с тобой связь? Может, всё-таки в больницу? — Нет, у меня всё есть. Врачи ничего не могут с этим сделать, это навсегда. В больнице мне дадут то же, что я выпью здесь. — Только таблетки? — Тебе есть, что предложить ещё? — Капельницы, уколы. Я уже говорил. Я не знаю. Тэхён молчит какое-то время, языком размазывая по зубам неприятный осадок от этого разговора. Он всё уже знает. — А я знаю. Что у тебя на уме. — Просвети. — Хочешь спросить, помогает ли мне секс. Совру, если скажу, что даже в платных клиниках мне не предлагали на пике боли присесть на член. У омег, как известно, от всего два лекарства: секс и роды. Но нет, Чонгук, — Тэхён поворачивает голову в чужую сторону и совсем некстати осознает, как близко лежит другой человек. Он называет супруга по имени очень редко, и сейчас — тот самый момент, чтобы и он зацепился за это обращение, чтобы это ему въелось в память надолго и оттолкнуло тоже далеко. — Я терял сознание на анализах, когда в меня вводили простой зонд для мазка. Явно мне не станет лучше от елды толщиной в шею. — Понятно, — выдают в ответ. — Ты будешь настаивать? — осторожно интересуется, стянувшись изнутри, будто из него высосали весь воздух. — На чём? — На сексе. — Нет, Тэхён, — неопределимо сморщившись и скривив губы выдаёт Чонгук. — Может, грелку? — Не нужно. — А воды хочешь? Или еды? — Нет. — Но мне интересно: ты проводил течку с альфой? Без секса, я про это. — Нет. — Я тебя напугал? — Да. Тэхён вспоминает, что с такой же отрешённостью дал ответ в ЗАГСе. — Прости. — Ладно. Спустя пятнадцать минут ему становится сильно душно лежать замотанным в тёплую одежду. Он закрывается в ванной, подпирая дверь стулом (хотя Чонгук просил не делать этого из соображений безопасности), снова принимает душ, чистит зубы, сплёвывая в слив накопившуюся кровь из прокусанных щёк. Меняет специальное одноразовое впитывающее бельё и выходит в комнату в безразмерной пижаме. Отчего-то ждёт от Чона каких-то комментариев, но тот секундно оценивает только его лицо, и то, наверное, на наличие болезненных гримас. — Я налил крепкий чай в термос, с сахаром. Говорят, повышает давление. На всякий случай, — альфа кивает в сторону прикроватной тумбы. — Шоколад вот ещё, с орехами, как ты любишь. Сыр и персики с яблоками. У нас, оказывается, не так много еды, которая проживёт без холодильника целый день, — он хмыкает. Тэхён несколько секунд молча смотрит на него, на еду и питьё, которые он приготовил. Внутри различим визг отвращения, смешанный с растерянностью. Неопределённость. Отворачивается и возвращается в душную ванную с запотевшими зеркалом и стеклянными стенками душевой кабинки. Почему-то болит. Ещё рано, он подсчитывает, ещё как минимум несколько часов относительного спокойствия. Ловит с подбородка слезу влажным полотенцем. Духота или гормоны — ему житья тихого нет в этом теле, в этом мире. Если подумать, ну да, всё последовательно: о нём так никогда не заботился альфа. Тем более в такой период. Может, ему жаль себя за то, что он не в состоянии помочь себе сам: налить этот ёбаный чай и нарезать фрукты с сыром, как будто, если бы он захотел, то нарочно не стал бы этого делать. Или стыдно быть в таком состоянии, быть обузой, за которой едва утки не выносят, но он этого не выбирал. Он никого не просил о помощи. Это важно, наверное. Или разыгралась скорбь по разрушенным, самолично построенным моделям, которым все окружающие должны были соответствовать. Чонгук, в частности, должен был хотеть овладеть его телом, а не про таблетки спрашивать и чаёвничать. ОН НЕ ИМЕЛ ПРАВА СОЧУВСТВОВАТЬ. Или эта слеза была лишь предвестником сумасшедшей истерики потом, попозже, когда Чонгук вдруг, совсем неожиданно окажется ровно тем, кем Тэхён его всегда считал — альфой. Вотрётся в доверие (ему ведь хватило поганой водички и какой-то жрачки, чтобы уже задеть что-то), а потом сделает, что вложено в биологический механизм. Действие за действием, поступательно. Может, чай или фрукты отравлены, то есть припудрены каким-нибудь снотворным или афродизиаком? А какой в этом толк? МНОГО ЛИ ТОЛКА? Они супруги, они женаты. ИМ СОЦИАЛЬНО ОДОБРЕНА СОВМЕСТНАЯ ПОЛОВАЯ ЖИЗНЬ. Согласие Тэхёна — опционально. Ни в каком случае ему не дадут развод. Союз с Чонами укрепил плодородную почву: компания, бизнес, долгой и кропотливой работе вот-вот уже стукнет двадцать девять лет. Тэхёну вот-вот уже стукнет тридцать. А он в клетке. Этой квартиры, этого брака, родителей. Собственного тела. В ванной плитка похожа на решётки. За дверью Чонгук. Быть может, он тоже в клетке. Той комнаты, постели, этой квартиры, родителей, чужих навязанных ему образов мышления, сценариев и реакций, этого брака. Быть может, хорошего человека не видно сквозь заслонку первичных, вторичных половых признаков и собственных убеждений. Быть может, он тоже заложник ситуации, а в содружестве им прожилось бы гораздо проще. За дверью Чонгук. Интересуется, как у него дела. — Я в полном дерьме. — Насколько это буквально? — Пошёл ты. В кровати прохладно, комната остывает благодаря кондиционеру. Потолок всё такой же белый, гладкий. Без единой трещинки, без изъянов. Чонгук справа всё такой же спокойный, у него тихое дыхание и ровный пульс. Прояснённый взгляд. Тэхён задумывается: неужели Чону настолько противен брак с ним, если даже в омежью течку альфа не… не ведёт себя… должным образом. — Ты ничего не ел с утра, — говорит тем же безмятежным голосом супруг. — У тебя мысли всё об одном, — хрипло выдаёт Тэхён и случайно понимает, насколько это правдиво. У него всё об одном. К вечеру Чонгук снова уточняет: — Сильные спазмы? — Да, обезболивающее больше не действует. — А где оно? Выпьешь ещё? Я подам. — Нет, нельзя так часто. Альфа придвигается ближе. Спальня в полутьме, плотно зашторена. Тэхён почти не различает чужого лица, повернувшись в сторону. Комната соткана из его аромата, Чонгук почти не существует: ни внизу, ни вверху, ни в сердце. Ни в одной ноте. Но он очень близко, ощущается на коже. — Прости, я не хочу тебя напугать, но… — ему отчего-то нужно перейти на шёпот, — я читал, что прикосновения могут помочь. — Прикосновения? — Ничего пошлого. Я не позволю себе лишнего, Тэхён. — Ты о чём? — Я читал, — Чон едва шевелит губами, — что боли нужны пространство и противосила, — он вытягивает руку и легко касается низа чужого живота кончиками пальцев. Тэхён тут же ловит его за запястье. — Если… лишить её первого и дать второе, она поймёт, что не главная здесь. — Что ты, блять, несёшь? — вздыхает омега. Но чужое запястье всё ещё в его ладони, чонова рука всё ещё висит в воздухе над его втянутым животом. Никакого движения, никакого пространства и никакой противосилы. На его безымянном пальце Тэхён чувствует обручальное кольцо. Своё он не носит, оно лежит в тумбочке у Чона. Почему-то. — Я читал. — Как твоя рука вообще может мне помочь? — Она у меня счастливая, как кроличья лапка. Я в детстве сломал палец, когда спрыгнул с лестницы в саду, а на крик первой прибежала соседская долбанутая псина и прокусила мне запястье. А потом, когда в травмпункте мне уже наложили гипс, я споткнулся о костыли какого-то дедули и вывихнул себе плечевой сустав. Тэхён молчит некоторое время, переваривая сказанное. Ему странно туго в темноте даются мыслительные процессы. — Ты наврал сейчас, да? — немного расслабившись, уточняет он. Отпускает чужую руку. Она медленно накрывает низ его живота. Никакого движения, никакого пространства и никакой противосилы. — Дай бог тому дедуле здоровья. — Я узнаю у миссис Чон. — Н-е-ет, она очень не любит вспоминать тот день. Лучше позвони соседской собаке — она тебе в красках расскажет. — Извини, не говорю на собачьем. — Я тебя научу, — в чужом голосе слышна улыбка. Чонгук стойко принимает подкол. Пять минут они лежат молча. Тэхён не шевелит чужую руку на своём животе даже дыханием. Наверное, из страха напомнить себе о её и своём ужасающем положении. Существенных изменений, кроме психологической обстановки в комнате, он не заметил. Только тепло от чонова прикосновения, от его сухой жилистой ладони. Его аромат пачули, наконец уловимый носом. Он дал себе шанс. Сначала себе: побыть дебилом. Вдруг у Чонгука и впрямь рука бы оказалась лечебной. Или его прикосновение бы исцелило. Он понял, что у него по тихой грусти от гормонов мутится рассудок, поэтому рядом с альфой он больше не ощущает животный страх. Да, по-прежнему настороже, но уже не с такой крепкой уверенностью, почти не ища подвох. Вдыхает теперь плотно набитый чужим ароматом кислород. Чонгук не выпускает свои феромоны, наверное, уважая чужой выбор остаться в болезнетворной вменяемости. Тэхён размышляет. Отчего его стало так много здесь? Голос, прикосновение, запах: направленное внимание? Отчего Тэхён сосредоточен на нём в обход других своих жутких проблем? — Рука твоя бесполезная, — в полудрёме сообщает омега. — Тогда я ошибся. Буду знать, — стоило ему узнать, как эта рука тут же исчезла с нагретого места. Тэхён не понял своих чувств. Живот обдало прохладой. Потом он закопался в слои одеяла и уснул на несколько часов. И ему было хорошо в том сне. Ему было предательски хорошо. Чонгук лежал рядом, совсем близко, разрешая к нему прикасаться: гладить лицо и плечи влажными ладонями. Они переплетали пальцы друг друга, Чон целовал его руки. Тэхён пытался раздеться, запускал чужие ладони себе под рубашку пижамы, но от его тела уважительно отстранялись. И даже пошло закинутая на бедро нога, шевеление, приведшее к упору одной промежности в другую, не возымело на альфу эффекта. Он только ласково наглаживал взмокшую беспокойную спину. — Ты импотент? Признайся, — нагло его спрашивал. Чонгук смеялся ему в дразняще приближенный рот. — Или, может, тебя привлекают альфы? Я всё пойму. — Нет, Тэ, всё гораздо хуже, — на выдохе говорили в ответ. Ночь крутилась, как на пластинке для граммофона. Ночь звучала музыкой стонов и вздохов, смеха, пошлятины и расстройств. Она кипятила нездоровую, неестественную, бешеную страсть. Такое нельзя было испытывать в одиночку: Тэхён чётко видел чужие напряжённые мышцы и сосредоточенные на нём глаза, приоткрытые губы, что-то шептавшие, ласково обдувавшие мокрый лоб; его крепко прижимали к себе, но без всякого мещанства, не желая присвоить тело. Чонгук хотел душу. Хотел его мысли и чувства. Как будто. Как будто хотел. Тэхён смотрел со стороны на весь этот ужас без осуждений. Ему были приятны движения, звуки, совмещённое с кем-то дыхание, объятия, чьи-то слова. И так мало волновали чужие дисфункции или предпочтения — он видел свою правду. Видел свои власть и влияние. И отчего-то ему это сильно нравилось. Ему почти не признавались в любви: в школе из-за категоричных высказываний он прослыл кошатником, а в универе всё слишком быстро закрутилось со свадьбой, и альфы в округе к нему носу не совали. И это снова не потому, что они вдруг зауважали его серьёзный статус почти замужнего омеги. Все просто побоялись Чона. Не сказать, что ему прямо очень поджимало без этих признаний, но, когда вокруг омеги цветут и пахнут от первых «серьёзных» отношений, первого поцелуя, ещё там дальше, себе начинаешь задавать вопросы. Когда? Это почти неизбежно. Вряд ли лечится. Наверное, ему как социальной твари всё равно было не избежать пропаганды влюблённости и последующей за ней, блять, полнейшей похабности, которая все светлые чувства макнула в чан с дерьмом под одобрительный визг толпы. Общество склонило себя же к сексу, к бесконтрольному, бесконечному сексу под лёгкой прозрачной простынкой из псевдочувств и временного очарования. Оттого омеги кипятком ссались каждый раз, когда какой-нибудь очередной местный Дон Жуан одаривал их улыбкой. Тэхён порой был одним из таких омег. А потом стал думать, заложено ли природой любить. Пусть бы людской род отстроил себе зоопарк размером с планету и уверенно и безнаказанно сношался направо и налево, без ненужной показухи вроде любви и привязанности. Способны ли вообще люди на это? Отстроить зоопарк размером с планету? Да. Способны. Но это лирика, к чему ныть, если одна его псевдофилософская мысль всё равно не исправит годы упорного мозгопромывательства. Он одного хотел — чтобы его не трогали. А сейчас: Чонгук. Вот он есть, под гормонами, наверное, как под травой, был ощутим богом или типа того. Ему хотелось поклониться в ноги, хотелось облизать его ноги. Хотелось с ним не просто секса — поменяться телами, ощутить его целиком и полностью. Прочитать его мысли. О чём он тогда думал? Снилось ли ему то же? Был ли Тэхён хоть когда-нибудь предметом подобных его снов? А просто мыслей? Что он почувствовал, когда понял, что в нём нуждаются, пусть и не скажут об этом? Почему. Почему. Он. Не делает. То. Что. Должен. Потом они магическим образом оказывались в душевой кабинке, как бывает во снах. Альфа придерживал его за талию, стягивая всю одежду. — Тэхён, обещай это забыть, — серьёзно просил он, — иначе я таких пиздюлей отхвачу. Вода сначала ударила в голень льдом. Потом мягко пощипывала плечи теплом. Их мягко пощипывали чужие ладони, разнося по коже мыло. Омега лип к телу Чона и застывал на нём, как лава на плодородной земле. — У тебя даже не стоит, — не моргая смотрел в глаза цвета чернослива. — Тебе противно со мной?.. — А ты вдруг не переживёшь этого? — Ну да. Моего супруга тошнит от меня. Как такое вынести? — Я тебя подробно проинструктирую. Вода. Вода, вода, вода, вода. Так её было много. Они вдвоём тонули, захлёбывались в тесной душевой кабинке. Тэхён стоял полностью обнажённый, возбуждённый до пределов, без единой разумной мысли в голове; Чонгук стоял полностью закутанный в мокрую пижаму, трезвый до пределов, с чётким пониманием ситуации и контролем над ней, с огромной ответственностью. И у него не стоял. Намокшая ткань перестала съедать чёткость архитектуры его тела. Красивый. Тэхён лапал всё, до чего дотягивались руки, задерживался настолько, насколько позволял сам Чонгук. И даже когда задевались самые, наверное, чувствительные места, он отнимал его ладони заботливо, почти ласково, ПОЧТИ С СОЖАЛЕНИЕМ. В какой-то момент его рука накрыла тэхёнову, повела в сторону, к его же промежности — смыть засохшую смазку, пот. Это взорвало ему голову. Половина подъезда наверняка слышала его стон. Тэхён точно знал, что ни при каких обстоятельствах никогда бы не смог выдумать такое не под чем-то. У него закрались сомнения. — Ты под… мешал мне что-то, да? — Что? — Не знаю! — Ты ничего не ел и не пил с утра. Я уже ругал тебя за это. — А что тогда со мной происходит? Почему так? — Наверное, я плохо на тебя влияю, — с какой-то самодовольной улыбкой отмечал Чонгук. Обводя бедро, они — две спаянные ладони — задевали ягодицу, прихватывали её, отодвигая. Вторая тэхёнова рука была тут же направлена туда же. — Я умру сейчас. — Это вряд ли. Собственные пальцы, манипулируемые чужими, двигались чётко по возбуждённым мышцам, затем вверх к ложбинке, ниже снова к промежности. Это было выше возбуждения, это было хуже стыда, старше Вселенной и моложе слоя пыли под их общей кроватью. Тэхён выл ему в шею, кусая кожу. Он не разбирал своих чувств. Страх вперемешку с позорным возбуждением от ласкового давления, приятной неволи, кружили ему голову. Стыд нашёптывал в залитые водой уши: Посмотри, как ты продался. Как легко поддался и почти лёг под первого встречного. Посмотри, как тобой крутят и вертят как хотят. Посмотри, там нет никакой заботы. Нет никакого сострадания к твоей боли, пусть и боли тоже уже нет. Посмотри, твоё тело теперь — общественное достояние. Но Тэхён едва ли себя слышал. Слышал только его. — Чонгук… — Прости, у тебя всё в смазке. Нужно было помыться, чтобы не появилось раздражение. — Заткнись. — Это всё останется между нами, Тэ… Чистая постель вновь встречала нежной прохладой. Чон был слишком учтив, слишком заботлив и внимателен. Он был слишком хорошим, чтобы Тэхён просто поблагодарил судьбу за их встречу и свободно, без сомнений наслаждался супружеством. Он был альфой высшего класса, таких ещё называют золотистыми ретриверами или типа того. Он за каким-то хером провёл с течным омегой весь грёбаный день, оберегая со всех сторон, и ни разу не намекнул ни на какую благодарность. Чистая. Чистая. Чи-и-стая простынь. Пахла мятным ополаскивателем. Тэхён облеплял супруга своими конечностями, дышал ровно в чужой что-то говоривший рот. Бла-бла-бла. Ему впервые стало так чрезвычайно телесно беспокойно с альфой, но без страха или стыда. И одновременно совсем безмятежно — Чонгук знаменовал совершенную безопасность, открытость и всепоглощающее тепло, и Тэхён укутывался в него — в Чонгука. Залезал в эту крайность, обдавшую внутренности так долго желаемым чувством, с ногами. Они лежали в обнимку, загороженные стенами одеяла со всех сторон — чужакам никак нельзя было нарушить святый покой. Тэхён повторял движения альфы, силясь в густой темноте рассмотреть черты лица, которые раньше старался возненавидеть. Чонгук не оставлял и малейшей надежды. Особенно сейчас, особенно тогда, в том сне, без вожделения омывая вспотевшее тело. Он не оставил ему кислород — заполонил лёгкие своим ароматом. Его простой запах, вряд ли он выпускал феромоны. С ним больше не хотелось переспать, точнее, на задворках сознания это всё равно оставалось, но тогда, но сейчас… Сексу стало не место в их заколоченном мире. Омега позволил себе чуть-чуть чувств, несильных, но они тоже болели. — Чонгук, ты когда-нибудь меня ненавидел? — комнатка вот-вот грозила лопнуть от сюжетных поворотов. — Нет. — А пытался? — Ты переживаешь, в тягость ли мне наш брак? Нет. — Почему тебе плевать? — Жаль, что тебе так кажется. — Нет, я… — от жары у него быстро пересыхали губы. — Мне стоило бы у тебя поучиться. — Поучиться чему? — Свободе. — Свободе? — Ну… способности принимать всё как должное. Вроде того. Не грезить о лучшем. — Ты грезишь о лучшем, да? — быть может, в его голосе показалась тоска. — Если бы был шанс родиться не разменной монетой, я бы им воспользовался. Ты нет? Делать, что пожелаешь, и быть с тем, кого выберешь сам, — омега разочарованно хмыкал, как будто и сам в то не верил. — Были бы мы счастливы? — Я… — Чонгук глубоко вздохнул. — Мне жаль, что так всё сложилось, Тэ. Давай я поговорю с отцом, давай разведёмся. Он знал, что его захлестнули гормоны, его захлестнули неведанные доныне чувства. Скорее, эмоции. Плевать. Тоска, в самом деле, та самая тоска, что проскользнула в чоновом голосе, — она правда была здесь, с ними в постели третьей, но отчего-то не лишней. Чонгук предлагал развестись, отпустить друг друга, пусть никто никого никогда не держал. Держали обстоятельства, всякое разное, руки. Сильные тёплые руки, только в этот раз, только сегодня, но всё же… всё это отговорки. Тэхён слышал сожаление в чужих словах, он был на грани какого-то грандиозного осознания, но отмёл все попытки. Омега зацепился за мысль, что Чонгук ни разу не разговаривал со своим отцом по поводу их брака, значит, его вовсе не тяготила ситуация. Если сильно утрировать, они все были рады такому исходу. Все, кроме Тэхёна. Находясь в самом центре, он не стал ключевым звеном. Как так бывает? Как так бывает??? Чонгук был и остался бизнесменом, в люльке он развлекался с отчётами и этими… специальными пафосными чемоданчиками, как у больших серьёзных дядек. Немудрено, что его мало удивила новость о необходимом браке. Он не был фиктивным, до Тэхёна просто не слишком быстро доходила вся суть. Он был самым настоящим, просто первым в очереди. Омегу не то чтобы выбрали, он подвернулся. Случайное полезное совпадение, как на рынке заметить симпатичную безделушку, взять её первой попавшейся, потому что вглубь идти просто лень. Но ты знаешь, что, если эта дребедень сломается, сюда ещё тысячу раз можно будет вернуться — на прилавке останутся ждать сотни таких же одинаковых херовин. И такие люди… они никогда не выберут тебя. Никогда не выберут себя. Всегда будет только работа. Чон наверняка посвящал ей оды, впитывал всё, чему его учили, и стал хорошим преемником. Он продолжит трудиться во имя своей компании, и потом ему ведь обязательно нужно будет кому-нибудь всё передать. Тэхён для него — инкубатор, не более. Субститут, и он безболезненно заменяем. Для собственных родителей он тоже стал функцией, а они всё приписывали ему какую-то главенствующую роль, будто он внезапно стал примой. Нет. Да, наверное, так иногда случается, что сын маминой подруги не твоя лучшая партия. Или ты не его. Тэхён не выполнит эту задачу — выполнит кто-то другой, его не задержат наручниками и кнутами, никто не станет долго возиться с подобными выкрутасами, а он навыдумывал себе расправ в духе якудзы. Давай разведёмся? Является ли ваше желание создать… конец… искренним, взаимным и свободным? Его впервые просили ответить честно. Вряд ли супруг бы ставил условия, мол, сейчас или никогда, мол, решай срочно, мол, дважды не предлагаю. Они скорее всего вернутся к этому разговору позже, когда у Тэхёна полностью прояснится сознание и он отлипнет от тёплого ненавистного тела ненавистного ему альфе, с которым состоит в навязанном ненавистном ему браке. Но сейчас? Что бы он ответил сейчас? Он знал, что его захлестнули гормоны, его захлестнули неведанные доныне чувства. Скорее, эмоции. Плевать. Тоска, в самом деле, та самая тоска, что проскользнула в чоновом голосе, — она правда была здесь, с ними в постели третьей, но отчего-то не лишней. Она проглотила их первый и последний поцелуй, с горьким, с едким послевкусием. Под гормонами, на эмоциях. Тэхён не искал себе оправданий. Был чист и отрешён, как небо на севере. Был объят чужими встревоженными руками, движениями стянувшими влажную футболку к плечам. Почти полная нагота тела, но она не сравнилась бы с обнажённым нутром, его этой гадкой изнанкой, которая (отчего-то так показалось) стала кому-то нужна. Пусть на миг. Пусть показалось. Пусть. Будет. Так. Чонгук прогремел взрывом, воспламенился напором — впился цепкими мокрыми губами в тэхёновы, положив на любые приличия, этикет. Этикет первого поцелуя. Горько? Нет, Тэхён думал, это было слаще мякоти самого спелого манго, слаще консервированных ананасов. Его язык подхалимничал, скользил по дёснам, стучался в зубы, как на морозе, не получая ответов. Никому не было дела до правил: на щёки надавливали бесцеремонные пальцы, разжимая челюсти, почти обездвиживая рот, почти подчиняя. Чонгук наваливался сверху, как самый настоящий убийца. Желая лишить кислорода. Пусть будет так. Кудри скользили по наволочке, карабкались вверх, взбирались, покоряя Альпийские вершины взбитых подушек и одеяла. Наматывались альфе на пальцы кольцами, будто у практикующего эзотерика. Он двигался тихо, почти синхронно с полуживым омегой, неясно, неотчётливо, но кровать под ними вдвоём впервые выражалась вполне популярно. Она звучала, и Тэхён не искал оправданий. Всё пошло к чёрту. Солнце съело Землю, Луна быстро нашла ей замену — теперь весь её мир вращался вокруг другого небесного тела. Да, так бывает. И пусть будет так. Чонгуково тело было красивым и в темноте наощупь, пускай вполсыта. Он разрешал тогда всё, даже больше, чем всё. Не разрешал ничего. Ничего. Его совсем никто не спрашивал, омега действовал интуитивно, почти инстинктивно, различая в складках чужой струящейся пижамы тысячи миллиметров гладкой непостигнутой кожи. Тэхён врывался языком, руками, непослушными кудрями, разбушевавшимися от невиданной близости феромонами, усилившими его природный аромат, распухшими губами — собой целиком в чужое личное пространство, в чужое биополе, и в ответ на это всё получал только полное принятие. Будто Чона вся эта вероломная канитель не задевала нисколько, не пугала нисколько. Не волновала нисколько. Будто он едва слышно постанывал в этот ублюдский поцелуй вовсе не от гнетущего чувства какой-то принуждённости. Будто он наваливался сверху снова и снова не из желания придушить напавшего нахрапом поганого змея, а… и… И шарил своими влажными от волнения и, блять, этой бесконечной борьбы за главенство, за ведущую роль в уродском сотрясании воздуха и молекул слюны по извивавшемуся туловищу, по каждому шовчику, как доктор Франкенштейн, штопавший своё любимое чудище, — всё из нужды. Причём чужой. Не собственной. Это Тэхён в нём нуждался, и нуждался до тошноты. Внутри и снаружи: забивая полую грудь его запахом, изгоняя свой удушающий, забивая мокрый рот его языком, чтобы не издавать больше звуков. Не выдавать больше продуктов мыслительной деятельности, которая в основном его угнетала. Чтобы больше не слышать и не наблюдать ответов на бесполезные умозаключения, но они так, блять, саднили внутри. Люди вокруг подтверждали любую его мысль, и это почти никогда не привязывалось к успокоительному выборочному вниманию. Чонгук целовал его немощного своими тёплыми губами, вымазывал полость рта своей слюной, будто маляр стену, нагревал депрессивное слабо сложенное тело своим, как ярило солнечную батарею. Всё «как, как, будто» — они не существовали первостепенными, первыми, главным примером. Могли только сравнивать себя с другими. Тэхён сравнивал себя с другими — с омегами или бетами, с кем угодно. Если Чонгук был хорошим, правда хорошим — альфой, мужем, человеком — он заслуживал подобного рядом. А Тэхёна ему вряд ли кто-то представил как «сына маминой подруги», так что не он его лучшая партия. Омега поздно заметил, как супруг стал тянуть его левую руку к едва пробивавшемуся через штору лунному свету. — Просто до утра, ладно? — Чон потянулся к тумбочке и спустя пару минут повернулся с блеснувшим золотым кольцом. Можете поцеловать жениха. — А у тебя… у тебя нет никого, да? — Тэхён зачем-то решил уточнить. Много ли было уже толка в предстоящей честности? — Тоже? — Я замужем, — Чон прислонился к окольцованной ладони своей щекой, потом оставил на безымянном пальце поцелуй. Тэхён ещё хотел уточнить, что альфа сделает с этим кольцом потом, в будущем, когда они разведутся. Подарит ли следующему своему спутнику, или оставит на память — себе или омеге, или выкинет, или переплавит? Но у него ком встал в горле и язык не повернулся, чтобы выдавить почему-то мерзкий вопрос. Много ли было уже толка в предстоящей честности? Они целовались ещё сто тысяч лет — Тэхён считал минуты, мгновения. Не нашёл оправданий. Наверное, плохо искал. Был худой, как велосипед, сам двигался как-то совсем уязвимо, и всем плёл вокруг, что этот брак вставлял ему палки в колёса. Теперь сжимал увлажнёнными губами чужой скользкий язык, не выпуская из своего рта. Держал Чона в руках, а себя отдавал ему полноценно, типа, не на отъебись, а почти умоляя о своеобразной временной взаимности. Выдыхал ему ровно в лёгкие, это были почти слова, почти целые фразы, предложения, рваные куски — полотнище его одиночества. Но так некрасиво. Полотнище свободы. Но так неправильно. Вряд ли ему нужна была эта гадкая влюблённость. Любовь уж тем более! Нет, он разучился о таком мечтать. Больше грезил всё о той самой свободе, свободе выбора в частности. Например, было бы здорово, наверное, получить завтра приглашение на свидание. От Чонгука. И отказать ему. Иметь на это право. Отвергнуть присланные им или подаренные лично цветы. Фрезию. Только он бы не угадал, принёс бы пионы, но они тоже красивые. Полетели бы в мусорку, да-да, прямо туда. Не пойти с ним в кино. И уж точно не на последний ряд! И не прогуливаться с ним ни по какому парку. И чтобы Чон не покупал ему кофе — грёбаный раф с солёной карамелью. На всё ему гаркнуть прямо в лоб «нет!». Или сказать «нет», если бы ему по-человечески сделали предложение руки и сердца. И в ЗАГСе тоже отказать всем. Вообще всем. И тогда… ну, в ту ночь… пока Чонгук доверчиво впивался в его тело, как вилы, руками, грудью, губами и языком, отказать ему во всех привилегиях, которые сам и предоставил. Тэхён сам это начал. Но не искал себе оправданий. По-прежнему искал в темноте чужое лицо, пальцами изучая его планировку. Делал это почти влюблённо — отчего-то ему нужно было всё запомнить. Осуждать себя в будущем за содеянное? Омега так хотел ничего не вспомнить потом. Так хотел помнить всё. Первое искреннее желание к кому-то. Эмоции. Чувства на супружеском ложе, как завещали сопливые сказки. Пусть будет так. Будто так всегда было. Хлопок. И сон повреждён, рассекречен. Закрылась входная дверь. Её догнал сквозняк. Тэхён просыпается в одиночестве, но не ожидает иного. Чистая простынь, одеяло сбито в левый угол постели. Потолок всё такой же белый, без единой трещинки. И люстра в самом его центре, как крошка Атлант, смиренно спасает омегу от гибели под бетонными блоками бытия. Встаёт совершенно разбитым, и на календаре число «15» в красном прямоугольнике, как для слабовидящих и наркоманов, которые частенько выпадают из реальности на три дня. На часах цифры тоже зажаты в ровный круг, чтобы не сбегали. Люди боятся терять время. Саднит в грудине, может, это простуда, может, грипп или бронхит. Белая простынь, ни единой помарки, чисто, будто в тетрадках у школьников на последних партах. Такая слепая усталость — не может найти ей причину, то есть может, то есть их слишком много, чтобы привязаться к одной. На мобилке «не беспокоить», словно он не хотел, чтобы его (их) вдруг потревожили, а как бывает — тебя и не искали. Потому что никогда не теряли. Или наоборот. Не теряли, потому что на хуй ты никому не сдался, искать тебя. Не находили. — Мам, здравствуй. Что можно выпить от кашля? С больным горлом прётся в офис, как грёбаный социально безответственный урод, но это плевать. Люди там привыкли перемывать ему кости, лучше б проспиртовали. Сетует на погоду — она тоже простыла. В холле на этаже сохнут раскрытые зонтики. Разноцветные, плотно прижатые огромные цветные пятна, будто на той круглой палитре у художников. Голова гудит, пухнет и трескается. Сердобольная секретарша ему отчего-то сочувственно снисходительно кивает, мол, неважно выглядишь, дружище. Тэхён бубнит себе под нос «… вертел твою жалость, я не под тобой хожу» — и такая ведь очевидная правда. Ходит под Чонгуком, лежит, хотя заявлен супругом — партнёром! Ему не предложили тёплое местечко рядом на троне, куда там! У него и образования должного нет руководить людьми, ему в детстве в люльку не пафосные чемоданчики клали, а ворованные пачки денег, чтобы он привыкал к ним себе (и близким) выбивать путь. Пускай и задействовав свою задницу. Но это другое. Сейчас другое. Чон ему платит скорее за уютное домашнее времяпрепровождение, как гейше, ага, за вкусный ужин, там, да, за постиранные, блять, трусы и носки. Ну и дурь. Мотает головой перед дверью в директорский кабинетик. Чонгук хороший, он правда хороший: помогает и не просит взамен всякого непотребства, наверное, у него бы вообще не встал на… то есть? А к чему это всё? Короче. — Можно? — просовывается в проход, тупо совсем, ещё даже не открыв дверь полностью, идиотская привычка осталась после двадцати минут, проведённых как-то в застрявшем лифте, без света, в паническом удушье. Это, кстати… это похоже на нынешнее состояние, да… это… Чонгук чихает на весь кабинет вместо ответа. Вот придурок смешной, тоже припёрся в офис больным. В дорогущем костюме и дорогущих ботинках, с часами, которые стоили вроде как две стандартные квартирки в центре Сеула, окружённый чистой первоклассной кожей, красным деревом, мрамором и панорамными окнами, стоит и растирает опухший красный нос. — Проходи, — кивает, продолжая складывать свой слюнявый сопливый платочек, как оригами. Смотрит слезящимися глазищами прямо в душу. — Прости, я немного… — Заболел. Ты заболел и пошёл на работу? — А ты нет? — улавливает чужую гнусавость. — Да, видимо, подхватил где-то… Где-то… — Ну да, наверное. Говорят, сейчас какой-то вирус ходит. — Угу. — Тэ, иди домой. Позвони нашему врачу — он приедет откроет тебе больничный. — А ты? — Я, ну?.. Всё не так плохо со мной… — Чонгук, — Тэхён вздыхает. И сам совсем поздно понимает, что позвал мужа по имени. Да, своим идиотским простывшим голосом, это не так важно. Чон снова обратил на это внимание. Чрезмерное, чрезвычайное внимание. Так нельзя. То есть у них так не принято, они так не делают. Иногда Чонгук в разговорах (своих монологах) уточнял это имя, опасаясь, что Тэхён его забыл. Омега замечает кольцо на его безымянном пальце. Красивое, блестящее, аккуратное, под стать совершенному альфе. Замечает своё — держит ладонь на ручке зонтика-трости, который зачем-то тоже затащил в кабинет к мужу, вместе с этим бессмысленным диалогом сейчас — красивое, блестящее, аккуратное, совсем как будто ему не под стать, но Тэхён не снял его утром в ванной, не снял в машине, пока ехал сюда, не снял в лифте, не снял в коридоре, не снял прямо перед дверью, не снял полминуты назад, когда вроде бы почти уместный момент, хотя совсем не уместный, но это вполне в его духе. И не снимет сейчас, и ему сложно осознать почему. — Я хотел… в общем-то, хотел поблагодарить тебя за… за твою заботу, наверное… — Наверное? — Не знаю, из каких побуждений ты всё это исполнил, но большое спасибо за то, что не воспользовался мной. Мы же не спали? — Нет. — Так вот… — Чонгук отчего-то не слишком многословен. Зато многовзгляден… э-э… немного пугает. — Я просто… Ему хочется здесь задержаться. У Чона сегодня красивые волнистые волосы, наверное, с утра он нашёл силы только помыть голову — не укладывался как обычно, навёл небольшой беспорядок в этих лёгких кудрях, пока убирал их с лица пальцами. У него расстёгнутый ворот рубашки, которая на сгибах локтей уже успела помяться, ослабленный галстук, нет пиджака, и в кабинете пахнет его ароматом — он кое-как пробивается в заложенный нос. И если быть чуть поострее и повнимательнее — там и тэхёнов примешан тоже, потому что они провели вместе три дня. Да, наверное, альфа действительно очень красивый. Этот конкретный альфа. Других таких Тэхён не встречал. Может быть, к счастью. В смысле… ? — Тэ, я звонил с утра в ЗАГС. Нас могут принять в любое время. Тебе будет удобно, например, завтра? Нет, подожди, мы не об этом… — Что? — В ЗАГСе. Нас могут принять завтра. Хахахахахахахахахаха, зачем он избегает слово раз?.. Разв?.. Это слово? — Понятно. Омега чувствует, как у него поднимается температура от какого-то слишком непроявленного желания. — Так тебе… И разрешает тому исполниться. — Ты меня зовёшь в ЗАГС? Прямо так сразу? — Что? — он впервые видит такое чистое недоумение на чьём-то лице. — Ну… — Нет. — Тэхён, я не совсем поним… — альфа выпрямляется перед столом, переставая на него опираться, чуть поднимает ладони. Сейчас, наверное, выдаст что-то про ещё одного семейного врача, который принимает в глухой комнатке с мягкими стенами. — Я не пойду с тобой в ЗАГС. — Тэ… — Чонгук делает несколько шагов навстречу, — немножко не понял, — шепчет и так искренне испуганно морщится. — Нормальные альфы сначала зовут на свидание, — и не важно, что вообще тогда произошло в том сне. — Что? — испанский стыд. Что произошло? Держит руками какую-то массу воздуха. Сбитый с толку смешной простуженный альфа. Супруг. Чонгук. Отчего-то с тобой хочу задержаться… — Сука, позови меня на свидание, дубина! Выпаливает, и кудри забавно подпрыгивают. Задумывается. А чем продиктована просьба? Просьба-приказ? Вряд ли Чонгук откажется — он всё время пытался зарыть топор войны, возможно, потому всё становилось у них только хуже. Тэхён ждал принуждений и золотой клетки. Это сценарий, это программа, так всё должно было двигаться, но Чон зачем-то пытался болтать с ним, хотя бы как с другом (болтал с собой как психбольной), иногда готовил завтрак на двоих (не в постель, нет, просто на тарелке часто пропадала вторая порция гренок, например, или сырников), иногда ещё тоже… там было… приезжал за Тэхёном в спортзал сам, не отправлял водителя. Сам. То есть… Он хороший. Он правда хороший. Омега чувствует, что кидается из крайности в крайность. Считает, что всё плохо обдумал, что нужно было дать себе чуть больше времени. Но времени не оставалось. Альфа звал разводиться. А Тэхён ему отказал. Как бывает: рвёшься на волю, а когда приоткроют клетку, мол, лети-живи, тянет остаться. С ним. Нормальные коучи-психологи из тик-тока наверняка напомнят про стокгольмский синдром, но это вроде другая история. — Пойдём на свидание? — говорит супруг. Предложение не звучит вымученным. Это не означает… это не означает, что они вдруг ни с того ни с сего начнут жить как в сказке и там всякое такое прочее. Тэхён переживает, что альфа решил, будто ему было достаточно налить в термос горячего чаю и отмыть омежью задницу от смазки, чтобы в нём наконец-то заинтересовались. Какой, блять, ужас. Он симпатичный, поразвлекаться с ним не захочет только дурной омега, Тэхён не хочет с ним развлекаться, но он и не дурной. В какой-то степени он проявляет уважение к альфе. В главной степени просто даёт себе шанс. Снова даёт себе шанс. Не строит иллюзий и не живёт в воздушном замке. Они смогут остаться друзьями, если совсем не получится. Возможно, они решат даже не пробовать. Тэхён не знал Чонгука и себя узнать не позволил. Тогда. Сейчас. Делает вдох. Делает шаг вперёд: протянуть руку к чужому лбу. Тёплый, температуры нет. — Да, пойдём. Я заканчиваю в шесть. Люблю морепродукты. — Знаю… — я всё знаю. Вылетает из директорского кабинета быстрее пули. Уверен, что Чонгук за ним не побежит. Он всегда давал ему свободу и выбор, даже будучи точно таким же заключённым. Обременённым. А сейчас они кто? Какие они сейчас? В коридоре стена бе-е-елая, белая и прохладная. Идеальный фон для его лица цвета перца чили. — Грёбаный вирус, — говорит вслух. Скорее для образа, для исподтишка наблюдающей секретарши. Вроде притворно кашляет, но горло вправду дерёт от сложившейся ситуации. Так, будто сейчас разрыдаешься. Ковыряет боковой валик большого пальца, загоняя ноготь прямо под мясо. А в туалете по-умному, чтобы не свалиться в обморок от перепада температур, прикладывает ко лбу только смоченную в холодной воде плотную салфетку — один хуй, она рвётся на непостижимые лоскутки и остаётся на коже, словно омегу обстреляли шестиклассники липкими слюнявыми бумажными комками из тубы для ручки. Смотрит на свою руку. На худую криво вывернутую ладонь. На пальце по-прежнему сидит тонкая полоска из белого золота. Она там сидит несколько дней. Её можно снять, но он этого не делает. Вроде бы издавна символ большой чистой искренней любви, но подарена без всякого такого чувства. Чонгука в ней мало. А в голове отчего-то много. Грустно. Сжимает ладонь в кулак, чтобы кольцо уселось плотнее. И выходит работать работу. Чтобы поскорее настал вечер. Он закончит в шесть. Поест морепродуктов. И, возможно, досмотрит последнюю серию «Гоблина». Надоели плохие концы. Надоели.