камикадзе

«… как-нибудь лечится?..» Жадное море проглатывало сдутый мячик безобразного солнца бессовестно, оно не давало им попрощаться. «…вероятно, всё же попробовать операцию… наблюдение…» Тэхён смотрел на эту золотую таблетку каждый день. Из окон машин и квартир, кабинетов врачей, в операционной оно было трехликое, слепило глаза. Аптечные таблетки глухо шумели в баночках, разноцветные, катались по влажной ладони, а капсулы, наоборот, мерзостно прилипали к коже, на ней оставались пёстрые следы оболочки, как краски. «…а прогнозы?..» Кинолента закатов. Кадр тёмной завитушки под чиминовым носом, пока они дурачились в последний день в школе. Кадр его белых конверсов в слоях голографической фольги отсыревшей хлопушки, как в слоях изоленты, — последняя университетская вечеринка, было тепло. Кадр первой собственной квартирки с видом на пляж, она была небольшой, но светлой и уютной. Он купил домой тюль цвета каштана. «…исключить любое волнение…» Море беспокоилось за двоих, зубастые волны кусали берег. Тэхён вспоминал, как приставучий песок лип к мокрым ногам, как закапывал его тонкие пальцы, а потом рвался сквозь них обратно перебиваемой ветром шустрой струёй. «…боюсь, только в Сеуле…» Кадр его последней улыбки перед вынужденной помолвкой, потому что больного человека нельзя бросать на произвол судьбы. — Нужно будет пожить некоторое время в Сеуле, пока возьмут все эти анализы и скажут, что к чему, ты же понимаешь, — Иан вёл машину нервно, косясь на чужой острый профиль. Сплетал пальцы свободной руки с тэхёновой и крутил его обручальное кольцо. — Не переживай только, пожалуйста, это вряд ли надолго. Всё равно возьму отпуск за свой счёт. Воспримем это как второй медовый месяц, просто придётся помотаться по врачам, но нич… — Я умираю? — вопрос прозвучал скорее риторически, всё и так было ясно как день, даже если улицу ужалила ночь, а темнота распухла в стеклянном шарике его маленького мира, будто дрожжевая. Блестящий снег карабкался по стенкам, Тэхён думал — прах. — Нет, боже мой, конечно нет, Тэхён, Господи Иисусе! — Иан всегда боялся его вот этой прямоты. — Не говори так! Всё будет хорошо, мы поправимся. — Я не глупый и всё понимаю, — он отворачивался. Фонарные лампочки слипались и размыто блестели, как бусы. — Даже врач ничего не понимает, куда нам? — Что, если и в Сеуле мне не помогут. — Значит, поедем ещё куда-нибудь, Тэ, куда угодно, мы найдём решение. Не можем не найти, мы… Он больше не слушал. Закат расплывался по небу кровоподтёком. Ему нравилось море. Бескрайнее, напичканное антифризом море, оно ползло змеями и глотало каждый его песочный замок, кидало пласты пенных волн, будто рыбацкие сетки, но вода ловила только холодные ступни. Плёночный фотоаппарат в чужих пальцах ловил его умиротворённые взгляды в ледяную глубину. Чимин каждый день спотыкался на третьей ступеньке лестницы в их кампусе, ворчал на несъедобную курицу в столовой и ворочался на соседней кровати до четырёх утра, потому что ему не терпелось снова споткнуться и снова разворчаться. Всё было просто, они просто были. И этого хватало, чтобы Тэхёну не снилась чёрная пропасть, засасывающая его проклятую душу. Потом Чимин заболел. Не так, как он. По-другому. В больнице такое не лечили (но Тэхёна там тоже вылечить не могли), и его первый врач умер от той же болезни, и мать мучилась двадцать шесть лет, потому что в их мире любовь было принято вымаливать. Кима это обошло стороной, у него выработались антитела, или он просто был «бесчувственной сволочиной» (так мать и сказала, прознав про страдания Иана, который его добивался три года). «Взаимно — необязательно. Или приложится, нужно просто себя пересилить, так уж заведено, Тэхён». Она так говорила. Всегда. Потом умерла от тоски, а на похоронах некому было плакать, потому что ни у кого не приложилось, никто себя не пересилил. Двадцатидвухлетнего Тэхёна довоспитывал бесчувственный отец, наверное, из чувства долга перед гиперчувствительной мёртвой женой, родившей такую же бесчувственную сволочину. Она-то ждала трогательную дочку с трогательными кудряшками и голубыми глазками, чтобы рассказать ей, как придётся рыдать и мучиться, клянчить любовь, стучаться в двери, которые открывали из жалости. Тэхён познакомился с Ианом на первом курсе университета. Тот учился на стоматолога и блистал холёными винирами, как диско-шар, его тошнило от лосося, у него был складной телефон с забавной мордой пятнистого телёнка на заставке, потом он сменил морду телёнка на тэхёново бледное лицо, фото которого сделал тайком на какой-то вечеринке, где они поцеловались сдуру и спьяну, Ким не помнил этот конкретный момент. Он помнил свою жизнь после. Она была вот такой. Пустотелой. В школе у них был отдельный предмет — «любовная контрацепция», так его называл Чимин. Там учили избегать случайных связей и вот таких казусов, потому что люди умирали от них. Люди умирали от рака, от болезней сердца, от дыр в висках. И от любви. Иан превратился в настойчивого ухажёра — он с чего-то взял, что влюбился. Потом ему это диагностировали, и любовь дала ему привилегии. Его пожалели. В тэхёнову дверь стучали. Сначала в неё долбилась мать, которая не выносила его вросшего анахренизма, его поголовного безучастия. Потом в дверь полетела ваза, керамическая, с ромбовым узором, Пак привёз её из Египта ему как сувенир, а Тэхён не нашёл для неё цветов, и она всё стояла, стояла, стояла и ждала, пока кто-нибудь метнёт её в стену или чью-то голову. Ким утыкался виском в тонкое дерево, пока слушал, как отец невозмутимо собирал её осколки в совок; как керамические кусочки звякали, благодарные за свободу. Отец-флегматик говорил с ним через эту тонкую дверцу, не просил её даже открыть. Может, не хотел видеть его бледное лицо. Может, дал ему закрыться в маленьком тесном мирке комнаты. «Он умрёт, ты почувствуешь свободу?» «Общество бездушно по отношению к нам» «К нам?» «К нечувствующим» «Пап, думаешь, мучения одного оправдываются счастьем другого?» «Думаю, что вся эта канитель с чувствами всегда выходит боком, как ни старайся» «А ты встречал исключения?» «Исключения лишь доказывают правило» Он вышел замуж два с половиной года назад и всё ждал, ждал, ждал, когда истечёт срок годности чужой конвульсивной одержимости, но Иан только креп в своих убеждениях по поводу её бесконечности (правда, звал её отчего-то иначе), по поводу своих гиперчувств, даже если он был очевидно болен на голову. Да они все были. И Иан, и мать, и Чимин, и Тэхён. Просто по-разному, как в калейдоскопе, только не цветном, а вспышками, всполохами ошмётков грязи и серости. Так было заведено, а развестись у него к себе не хватало жалости. — Нам Тэхён? — доктор сидел к нему спиной, копаясь в бумажках. — Ким Тэхён. Иан стоял за спиной и хмуро оглядывался. — В ваших документах не указана вторая фамилия, — врач поворачивался, вгрызаясь взглядом в бледное лицо напротив, жестом приглашая присесть на стул рядом. — Это мужа, я не привык к ней. — А вы? — он поворачивался в сторону, и кимов взгляд чертил линию его острой челюсти и горбинку вздрогнувшего кадыка. — Нам Иан, супруг, — мужчина дружелюбно кивал, сложив руки за спиной. — Подождите, пожалуйста, в коридоре, господин Нам. Тот недоверчиво косился на Тэхёна, а потом всё равно послушно покидал кабинет. Его присутствие не играло роли — это не им умирать в неизвестности, значит, и не им слушать о ней. Любовь в их мире не жила три года. Она жрала тела́ и души. И нелюбовь, впрочем, тоже. В итоге, думал он, как ни старайся, всё равно сдохнешь бесславно, и на сером булыжнике криво напишут: «умер без сердца», на похоронах никто не заплачет, потому что все, кому он был дорог, к тому моменту уже тоже помрут. А те, кто взял его за бесценок, себя не пересилят. Тошнота подкатывала к горлу, пока он ковырял заусенец. Надо же. Надо же так стараться, цепляться за жизнь, любить это сраное море, спотыкаться на третьей ступеньке каждый день, ворчать на несъедобную курицу в университетской столовой, дёргаться на проклятых вечеринках, носить эти дрянные джинсы клёш и белые конверсы, ловить эйфорию, пока кудри ловят голографические куски отсыревшей хлопушки. Ради чего? Ради чего? «Ты умрёшь. Почувствуешь свободу?» Он думал об этом. Думал каждый день. Если его не вылечат. Если он безмолвно исстрадается в своих нечувствах. Если на его небольшую уютную квартирку с каштановым тюлем рухнет громадный метеорит, пока он там будет читать какую-нибудь заумную книжку, он станет свободным? Да. И это было ясно как день. Как и то, что Иан умер бы вслед за ним, (может, не сразу. Может, мать-природа дала бы ему насладиться горем, которое гиперчувствительные люди жрут ложками, потому что их так приучали) вот так просто, он же обещал, то было положением в его свадебной клятве (клетке), но это была бы даже не жертва — последствие. Возможно, осложнение, как приписали бы в его амбулаторной карте к основному диагнозу. А основным был Тэхён. — Итак? — доктор выжидающе поглядывал на пациента. — Всё есть в документах, которые я привёз. — Хочу услышать от вас формулировку проблемы. — Сердечные дела, что тут ещё скажешь, — Ким не отрывал от него взгляда. — Холтер носили? — он стал вглядываться в листы. Его глаза быстро бегали по цифрам, которые Тэхёну бы ни о чём не сказали. — А, вот, вижу. Вторую диагностику провели полтора месяца назад, да? — хмуро шептал себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь. — Спазмы, тахикардия… ишемическая бо… что? Аортокоронарное шунтирование… — глубоко вздыхал, — мм… не проведена… — поднимал на него удивлённый взгляд: — Операция была отменена? — Остановлена. — Что вы имеете в виду? — По анализам сказали: «вроде оно». Начали операцию, спустя минут двадцать поняли, что что-то не так, зашили обратно. Доктор качал головой, возвращаясь к бумагам. — А в последнее время часто ощущаете аритмию? Это началось семь с половиной месяцев назад. Он пересаживал огромную аглаонему — у неё начали увядать листки, Тэхён подумал, что дело было в земле — и неглубоко всадил себе небольшую садовую лопатку в бедро, продырявив штанину, когда у него чудовищно скрутило грудину. Нечаянно переломал два стебля растению, перебинтовал ногу, засвинячив ванную в антисептике и чуть-чуть в крови, выкинул льняные брюки, собрал рассыпанный грунт и поехал в цветочную лавку к Чимину за новым. «Ты головой вообще соображаешь? Заражение же получишь! Джаин в том году тоже…». Пак настоял на больнице. «Странно, ничего нет», — первый его кардиолог мычал, рассматривая анализы ЭКГ и ЭХО. Как-то заметив его скорченное лицо во время очередного приступа (Тэхён молчал полмесяца), Иан настоял на больнице. Киму хотелось рассмеяться. Ему было смертельно смешно. «Сердца у тебя нет, чудовище», — она говорила так. Всегда. Чему же там тогда было болеть? Куча больниц, врачей, анализов, диагностик, убитых нервных клеток (иановых) ничего не давали. Потом ему поставили какой-то слепой диагноз. Тэхён подозревал, что то было просто от страха. Залезли в грудину, поковырялись, зашили. Ошиблись. И ничего кардинально не поменялось. Периодически его тошнило от боли. Он не знал, в чём было дело. Может, в земле. — Ну бывает. Периодически. — При каких обстоятельствах? — Она весьма внезапна и непредсказуема. — То есть вы не отслеживали? Не то чтобы он беспокоился по этому поводу. Почти все его цветочки завяли — у него не было сил за ними ухаживать, Чимин забрал себе подокарпус в пузатом горшке. Иан звал его на свидания — у него было желание ухаживать за Тэхёном. «Стану ссать под себя — всё равно будешь любить?» — он спросил его однажды. Тот смотрел на него как-то потерянно, побито, но у Кима не было сил его жалеть. — Когда пополам скручивает от боли, как-то забывается, сколько этажей ты прошёл или сколько кружек кофе выпил за последний час. — Тяжелый труд? — Дети, — устало отвечал Тэхён, пялясь на чужие руки, а потом добавлял: — Не мои. Школьные. То есть… — Я понял, не беспокойтесь, — мужчина тепло улыбался. — Пройдёмте за ширму. За ширмой было тесно, полутемно (как днём в зашторенной комнате, куда свет всё равно пробивался, но тусклый, развинченный, пыльный) и остро воняло спиртом. Тэхён раздевался по пояс, и тело тут же покрывалось мурашками от прохлады и чужого пристального взгляда на его слабую грудь. Ничего такого, у врача глаз был намётан выявлять только дополнительные приписки к диагнозу: потеря аппетита и последовавшая потеря веса, потеря координации, потеря… Потеря… Но ему нечего было терять (все его цветочки завяли), а Иан бы не потерялся — он шёл с ним в комплекте уже слишком долго, чтобы о нём беспокоиться. Тэхёна отдали ему, как на благотворительной ярмарке куколку, и разрешили делать с её тоненькими ручками-ножками что вздумается, а если куколка молчала, значит, ей не было больно. Куколкам не могло быть больно — они полые и равнодушные. Их не жалели, даже таких раскуроченных, растасканных на куски. Он устал. Его раздробленная грудина (не романтически — буквально), обнажённая перед чужим человеком, шумно накачивала баллоны лёгких, и Тэхён представлял, как они с хлопком взрываются рядом с чувствительным ухом доктора; как пласты кожи валятся с его костей, будто покачнувшиеся нью-йоркские небоскрёбы, как они громоздятся у ног, а его тонкий скелет без мяса и крови переступает гнездо сырой плоти, и он наконец-то свободен. И ему больше не нужно тащить на себе эту дохлятину. И это бы тоже — ничего такого. Членовредительством он не занимался (про себя не считается, а мысли даровиты рвать плоть быстрее любого лезвия и почти безболезненно). Стоял ровно, пока его неуравновешенное сердце куда-то рвалось из груди, кусалось и кричало, будто его пнули, и оно зарыдало, как беспомощный сопливый ребёнок. Кто бы тебя поймал? Кто? Кто бы тебя успокоил, жалкое? Доктор натягивал стерильные перчатки. Раздеваться перед ним было не то чтобы трудно, просто отчего-то волнительно. И воздух сгущался, будто в него вмешивали гелий, в нос едва проталкивался этот желеобразный поток. От мужчины ничем необыкновенным не пахло — спирт и бумага, чуть-чуть отвратительного душка резины, из которой делали медицинские перчатки, и море. А море тоже ничем не пахло — соль и вода, почти слёзы. Но Тэхён тянул носом запах страданий и горя, потому что больницы были забиты им под завязку, другого там не было. Это всё что-то делало. Что? Доктор укладывал ладони под ключицы, проваливаясь пальцами в их канавы, перебойное дыхание двигало грудную клетку. И тёплые руки на ней. Ким почти слышал, как сильно долбилась в мягкие подушечки кровь под кожей, как она собиралась в сгустки, формируя тромбы, добавляя врачу сомнений. Он соскальзывал руками к ровному вертикальному шраму, оставаясь по обе его стороны, внимательно разглядывая это уродство. Тэхён видел, как сосредоточенно поджимались чужие губы, он жевал свою нижнюю, и они вдвоём были похожи на актёров какой-то комической сценки про душевнобольных. Что там, доктор? Есть что-нибудь? Неизлечимых. Он был не уверен в необходимости этого ритуала, но вопросов не задавал. Пялился на чужой лоб, на хмурые брови, ровный нос, крошечную родинку слева на его гладкой спинке, и забывал цель визита. — Вам неприятно? — доктор почему-то шептал, как будто кроме них кто-то ещё прятался за этой тонкой полутораметровой доской, просвечивающей каждую его клетку. — Не волнуйтесь так, пожалуйста. Я не сделаю вам больно. Тэхён сомневался. Почему-то он сомневался. — Как вас зовут? — он не заметил бейджика на белом халате. — Чон Чонгук, — мужчина поднимал голову, отвлекаясь от копошения вокруг его сердца. — Вы теперь мой лечащий врач? — Думаю, да, — он затыкал уши трубочками стетоскопа и прикладывал ледяную акустическую головку к моментально испугавшейся груди, — тише. Тише. — Чонгук-ши? Можно к вам так обращаться? — Да. — А вы могли бы называть меня просто Тэхёном? — Да, — он слушал приглушённый скрежет его бракованной серёдки, как будто она ему тоже что-нибудь отвечала. — Спасибо, Чонгук-ши. — Не за что, Тэхён. Они о чём-то негромко беседовали, он не помнил конкретной темы. Помнил чужие глаза — светло-карие, как карамель, скользящие по его лицу по непонятной траектории. Всё пытался уловить, следы какой новой немощи просвечивала его кожа. Какой у мужчины был почерк? Как он напишет: «неизлечимо» в его карточке? Ровно? Размашисто? С завитушками, будто тэхёновы кудри? Доктор настоятельно рекомендовал ему избегать стресс и любые переживания, воздержаться от физических нагрузок, в том числе секса. Тэхён на мгновение прикрывал веки, под которыми вспыхивали обрывки их первого и единственного раза с Ианом, в ночь после свадьбы, по правилам. Тот не сделал ничего плохого, несколько раз спросил, мол, точно ли ты уверен, Тэхён, я же не тороплю, а потом просто любил его, пока не просыпалось солнце и взгляд не распознавал ничьего лица. Тогда он смотрел на это со стороны, будто вываливался из собственного тела сгустками рвоты, пялился из угла. Тэхён хотел себя пересилить. Хотел заткнуть визжащий от отвращения голос внутри (Посмотри. Посмотри, кем ты стал, посмотри, что он с тобой делает. Посмотри, кем ты будешь дальше. Безмолвной, безропотной рванью. Посмотри, как ты прогнулся подо всех них, посмотри, как тебе все диктуют, что делать. Посмотри, как ты теряешь себя, посмотри, посмотри, посмотри, от тебя ничего не останется, и смотреть будет некуда. Ты станешь ничем. И никогда не будешь свободен), но он не мог его перекричать. Когда глаза натыкались на худой силуэт у стены, он всё не мог отключиться, перестать его видеть. Иан еле слышно стонал на ухо и просил не отворачиваться, и послушный Тэхён всё смотрел, смотрел и смотрел, как из его нутра вырывают остатки самоуважения, как его тошнит от самого себя, как его тошнит от Иана и этой глянцевой простыни, натиравшей кожу. «Прости, прости меня, прошу тебя, — губы шептали беззвучно, пока их не затыкали смазанным поцелуем, — прости меня». Море же могло поглотить его столько раз, но восковое туловище глотали только слои осквернённой постели, и он не мог на ней больше уснуть. Полутра блевал в ванной, заглушив звуки выкрученными кранами. Рыдал в узкую ладошку, сползая на кафель. Вода затапливала комнату, пар блюрил зеркало, и в нём слепо отражался только тот бескровный силуэт с тёмными завитушками кудрей. Он ничего не говорил ему оттуда, совсем ничего, просто сидел и смотрел в ответ своими злыми глазами. Он не выл, как Тэхён, не смазывал ладонью слюни с подбородка, не пинал ногой подиум ванны. «В процентах… — Ким тёр свои опухшие глазницы и заикался после рыданий, пытался смахнуть рукой влагу с зеркала, — в процентах, скажи мне, от кого тебе противнее? От меня? Или от него? От кого? От него?» «Вас обоих надо скормить червям. Семьдесят девять на двадцать один» «Почему для меня так много?» «Для тебя? — он ядовито улыбался. — Болван» «Надо вымолить у себя прощение», — разглагольствовал Чимин, пока они выбирали ему костюм на свадьбу. «И себя надо простить — это главное», — попозже доливал ему пива в стеклянный литровый стакан. «Как я могу быть виновным в этом?» «Не знаю. Тогда я виновен. Или твоя мать, или твой отец. Наша училка из третьего класса. Найдёшь грешного, тебе станет легче? Во всяком случае, лучше быть виноватым перед собой, чем перед мёртвым человеком» «Что, если мёртвый человек — я?» «А кто его убил?» Врач выписывал ему направления на анализы, распинался о необходимости восстановить режим дня, чаще бывать на свежем воздухе. Пообещал, что они обязательно найдут причину недуга, и упомянул, что психосоматика в его случае вероятнее всего окажется безрезультатной, поскольку проблема уже запущенная. Тэхён понял, что прощения у себя ему не вымолить. Стоял у двери, глупо пялясь на мужчину, разглядывая его кристально-белый халат, тёмно-бирюзовые брюки, смешные резиновые тапочки спокойного болотистого цвета с круглыми ровными дырками, через которые были видны белые носки. Серебристые очки, ободком зачесавшие волосы, полностью открывая ровный лоб. На нём не собирались морщинки, как на лбах других докторов, он не смотрел на Тэхёна беспомощно, извиняясь, с жалостью. Возможно, пока. Возможно, это ещё предстояло, но Тэхёну так хотелось запомнить спокойное, умиротворённое лицо и располагающую, совершенно неуместную для больницы улыбку. Ему было всё равно, что он сделает с его перекопанной грудиной, пусть бы просто что-нибудь делал, что угодно. — Так вы, доктор, теперь будете бороться за моё сердце? — Ким покачивался с носков на пятки, как-то блаженно растянув губы. Он не понимал, какую эмоцию изображало его лицо. — Прежде всего, — строго отвечал врач, — это ваша задача. Желание пациента излечиться бывает чудодейственным. — А желание пациента для вас — закон? — В каком-то роде. Уже в коридоре к беседе подключался нетерпеливый взволнованный Иан, и мужчина повторял ему всё то, что до этого говорил Тэхёну. Они обсуждали возможность госпитализации, если ситуация выйдет из-под контроля, кардиостимуляторы (доктор был удивлён, что в предыдущих больницах такое даже не рассматривали!), Чонгук называл несколько хороших фирм, убеждал внимательно следить за своим состоянием, но Тэхён следил только, как двигались его сухие губы, как скользкий язык еле заметно то и дело увлажнял их, сразу скрываясь за белыми столбиками ровных зубов. От Иана пасло тошнотворным куревом, и Ким шагал туда-сюда, чтобы сигаретный запах не перебивал чонгуков. Они обменялись контактами на экстренный случай и внеплановую дистанционную консультацию, если возникнут вопросы, и Тэхёна трогала такая забота, даже если она была продиктована желанием получить премию за сверхурочные. «Чонгук-ши? Здравствуйте?» «Добрый вечер, Тэхён. Что-то случилось?» «Проверка связи» «Рад, что вы ответственно подходите к делу» Он думал. Он столько всего думал, что ему написать, как ему написать, что ему рассказать, чтобы диалог завязался и не развязывался хотя бы полчаса. Он хотел сообщить доктору про свой ужин — Тэхён съел цветную капусту и кабачки под каким-то соусом, вроде под сырным. А доктору нравилась цветная капуста? А кабачки? Что бы ему понравилось? Утром понедельника он крутился перед зеркалом, причёсывая непослушные кудри, удовлетворённо отмечал спавшую отёчность глаз (от недосыпа), потому что прислушался к советам, больше спал. И ему снилось (всего лишь два раза), как чужие тёплые руки по локоть пропадали в его груди, меж разведённых мостов его рёбер, а потом вытаскивали оттуда сердце, и аорты и вены отрывались, пружинисто отскакивали от него, как толстые провода, потолок и стены захлёстывала кровь, будто из садового шланга, и доктор говорил вполголоса, восхищённо уставившись на кусок горячего мяса: «очаровательное, Тэхён, оно очаровательное, я ещё никогда не видел таких». Полчаса выбирал одежду, закрывшись в гардеробной. Свет трубками отражался в напольном зеркале, и другой — злой — Тэхён тоже в нём отражался, гневно стискивал челюсти, пока он игнорировал его выпады, пока прикладывал вешалку за вешалкой к шее, и их крюки от спешки проезжались по скулам. «Наряжаешься для нового хозяина?» Заткнись. Заткнись. Заткнисьзаткнисьзаткнисьзаткнись. «Чтобы ему понравилось?» — он неестественно злобно ухмылялся, и это давало Тэхёну возможность отследить свою прогрессирующую шизофрению. Надо сходить к доктору, думал он, доктор мне поможет. «Ты прекрасно знаешь, что я не болезнь в твоей голове, а если и так, то ты — одна сплошная рана, даже со своими гниющими кусками не в силах договориться». — Ты не можешь так обращаться со мной. «Почему это? Ты же можешь так обращаться со мной» — Он бы умер без меня. «А есть ли тебе дело?» — Да. «Не ври себе» — Чонгук-ши, а из-за вас когда-нибудь умирали? — он лежал на серой кушетке, пока кардиограф малевал алгебру дерготни его сердца. Тэхён не понял двусмысленности вопроса. Доктор, вероятно, тоже. — А вам бы хотелось быть первым, вторым или третьим? — странный врачебный юмор. — Мне не нравится такой пьедестал, — Тэхён негромко посмеивался, по привычке прикрывая рот ладонью, и кардиограф чертил загогулину его улыбки. Доктор шикал на него, улыбаясь в ответ, и просил не сбивать аппарат. — На моей практике не было смертей. — Сколько вам лет? — Тридцать четыре года. — У вас лечились только нечувствующие? — Нечувствующие? — врач недоумённо переспрашивал, отлеплял датчики от тэхёновой груди, и они забавно чавкали, сползая с влажной скользкой кожи. — Простите. Люди с задержками развития эмоциональной палитры. — Вы считаете, такие люди есть? Я вполне себе существую, хотел он сказать, я вполне себе существую, и на этом заканчивались его аргументы. Не было никаких достоверных источников, утверждавших, что люди делились на «нормальных» и нечув…— эмоционально недоразвитых. Он же жил, жил до всего этого и вполне себе чувствовал, просто не то, что от него требовали, но тогда и не требовали. И тогда не было нормального Иана с его сосредоточенной любовью, которая столкнула Тэхёна с человеческим равнодушием. Он всё думал, думал и думал, ненавидел ли его. За всё это обязательство, за эту ответственность. И чаще стал приходить к выводу — а почему бы и нет? Почему бы его не ненавидеть за то, что он забрал у него свободу, не оставил выбора? А желание жить дальше? В чём измерялась его нормальность? В безропотном раболепном следовании за Кимом, которое в итоге подчинило только Тэхёна. У него и не было никакого выбора, хотя... Может и был — один единственный, но если вариант один, тогда вариантов нет вовсе. Живых неприручаемых людей записывали в причины смерти, их больше не принимали в обществе, и Тэхён не готов был нести такой крест, хоть и сопротивлялся сначала. «Кому ты кроме него нужен, скажи, пожалуйста, кому?» — мать завязывала очередной скандал, пока была жива, пока у неё были на это силы. «Я нужен себе», — он отвечал через тонкую дверцу, осторожно кидая взгляд в напольное зеркало. Он уже тогда сидел там, за стеклом, и беспрерывно кивал, тоже дрожал, тоже рыдал (ты нужен себе, конечно, Тэхён-и, только себе ты и будешь нужен всегда, а остальные хотят тебя, только пока ты делаешь, что тебе скажут). Иан никогда не диктовал ему никаких условий, но если считать за условия вступление в брак и делёжку постели, то Тэхён был его движимым имуществом, ведомым. «Пёсель, гав-гав, повиляй хвостиком», — зеркало в его инчхонской квартире скулило от колючего клюва садового секатора, глотая его наконечник. Оно было целиком прилеплено к стене и не сыпалось на осколки. Отражение хохотало, расходясь трещинами, в них множилось его злое лицо, как в фасеточных глазах гадкой мухи, и всё будто становилось только хуже. «Это ты? Ты делаешь со мной это?» Они понимали друг друга. То был его первый день дома после выписки, и левая рука целиком до плеча зловредно свербела от того, как сильно он сжимал ребристую ручку инструмента. «Ты прекрасно справляешься сам» «Мы — одно целое» «Не напоминай мне об этой патологии» Иан молча купил новое зеркало в ванную (оно было даже с подсветкой!), но туда снова заявился старый Тэхён. Оба. «Предложи ему купить нового тебя, а, — он чистил зубы и умывался, всё-всё делал одинаково и без заминок. — Только представь: твоя точная копия, беззубая белая куколка, и он бы трахал её днями, днями и ночами, днями и ночами напролёт, и она бы молчала, молчала и молчала, ой, — он театрально задумывался, а потом надрывал горло смехом, и звуки разлетались по всем углам, — и зачем ему куколка, да? — облокачивался на тёмную чашу раковины в отражении обеими руками и вгрызался в него своими глазами. — Зачем куколка. Она же не стонет и не подмахивает тёплой задницей». Иан молча купил новое зеркало в ванную. — А вы как думаете? — Тэхён медленно застёгивал пуговицы на рубашке. — Я человек прагматичный, мне несвойственно углубляться в чувства, и если бы вы были рядовым пациентом, я бы сказал, что химия в человеческом мозге примерно одинакова, просто реагирует на встречающихся вам людей по-разному, — он что-то печатал на компьютере, отвернувшись от Кима. — Я не рядовой пациент? — Я считаю, — доктор игнорировал его тихий вопрос, поворачивался к нему боком, оставаясь сидеть на своём месте, и Тэхён молча ожидал продолжения, — что человек попросту должен встретить своего человека, чтобы связь была гармоничной, понимаете, о чём я? — Вы имеете в виду «исключения»? — он вспоминал разговор с отцом. — Да. — А что делать тем, кто уже заболел не своим? — Тэхён перемещался на стул рядом с докторским столом. — Честно? Не знаю, — Чонгук пожимал плечами, — лечиться. — Таблетки не лечат от людей. — Людей лечат люди. Так пролетели два месяца. Он приходил (в основном на всякие УЗИ, где доктор также изъявил желание контролировать процесс), раздевался, случайно пачкал пальцы в геле, просил салфетку, обязательно стукался своей фалангой с чонгуковой (не то чтобы специально, просто так получалось), медленно одевался, застёгивая каждую круглую пуговку, и Чонгук следил за мелкой моторикой его рук, или ему казалось. Третий человек в кабинете мало смущал их. Иногда Тэхён уходил с доктором вместе, если случалось быть его последним пациентом в тот день, и они не торопясь шли до его машины, обсуждая что-нибудь. Иан больше не мог таскаться с ним на каждый приём — у него была куча работы (он со свадьбы не работал по профессии, но занимался поставками медицинского оборудования и бумажной волокитой). «Ничего страшного, всё в порядке». Тот разрывался в сомнениях, постоянно просил перенести все дистанционные встречи, отпрашивался у начальника, но ему отказывали в отгулах. «Я должен быть с тобой» «Нет, ты не должен. Я могу сам, я взрослый человек» «А вдруг что-то случится?» «Что случится?» — Чонгук-ши, а если мне придётся пересаживать сердце? — он пристёгивал ремень безопасности, пока мужчина заводил двигатель. — У вас есть на примете тот, кто отдал бы вам своё? — Нет, — ему чужое было не нужно. — Значит, мы постараемся вылечить ваше. В такие дни доктор подвозил его до съёмной квартиры, Тэхён благодарил и спешно вылезал из машины, хотя ему страшно надо было ещё о чём-нибудь с ним поговорить, посмотреть на его длинные тонкие пальцы, острый профиль, аккуратные губы, проследить, как мечется зрачок в светло-шоколадной радужке, реагируя на любое движение на проезжей части. Носом снова потянуть его лёгкий парфюм, он только недавно распознал его среди всей пестроты спиртовых и таблеточных ароматов, которые Чонгук носил на себе, — травяной с нотками цитрусов, он напоминал Тэхёну о его небольшом квартирном садике в Инчхоне. Ким заставил подоконники горшками с лопоухой сансевиерией и апельсинами, нашёл поблизости маленький цветочный магазинчик и долго советовался с флористом по поводу грунта. «И как мы повезём их домой? Нам понадобится грузовик» — говорил Иан, улыбаясь ему из проёма двери (он не мог нарадоваться возвращению его хобби). Тэхён копался в земле, рыхлил её комки, растирая их в грязь между пальцами, и она забивалась под ногти. — Я говорил с доктором Чоном по поводу тебя, — за ужином объявил Иан. — И что он сказал? Тэхён поднимал на него глаза и боялся чужого ответа. «Неизлечимо» бы означало их относительно скорую разлуку с доктором Чоном, но он и так считал каждую минуту, проведённую с ним, просто теперь они стали бы ограниченными. «Скоро поправится» значило бы ровно то же самое, и Ким не знал, что было хуже. — Сказал, что ты цветёшь и пахнешь, — с нежной улыбкой шептал Иан. — Это Сеул на тебя так влияет? Тэхён не помнил ни одной прогулки с мужем по этому городу, потому что он всё их время думал о докторе. Тэхён не помнил и маршрут из больницы до съёмной квартиры, если его подвозил Чонгук, потому что всё это время он смотрел только на него, и фонари пролетали мимо них двоих, как флуоресцентные опухоли. Он хотел знать. Что-нибудь хотел о нём знать, что угодно. Был ли у него кто-нибудь? Были ли у него дети? Был ли он за границей? А где? Или почему нет? Какой его любимый цвет? Ему нравилось море? «Не смей. Не смей лезть в его жизнь, — отчего-то испуганно шептали в зеркале, — не вздумай». Но он ведь лез в тэхенову жизнь. Он залез в его тело, в его внутренности, как бы гадко и двояко это ни звучало, и копался в них с умным видом, и стетоскоп прятался акустической головкой в нагрудном кармане, как страус в песке. Что-то происходило. Что-то неотвратимо разрушающее, неправильное. Он не существовал вне приёмов у доктора Чона, выпадал из реальности, проваливаясь в иллюзии о будущих встречах. Они тоже неотвратимо наступали — ему нужно было лечиться, лечил его Чонгук, только Тэхён постоянно зачем-то делал шаги назад. Назад в больницу. Назад в белый кабинет. Назад на кушетку. Назад к тёплым рукам на бледной коже. Однажды Ким проснулся посреди ночи со стойким ощущением его губ на своих. Ему приснилось… Ему приснилось, как они целовались, усевшись на серую кушетку, и Тэхён пачкал чужой затылок в вязком медиагеле. Чонгуков сильный язык проталкивался в его мокрый рот, и он послушно раскрывал его шире, глотая их смешанную слюну, втягивая носом их смешанный аромат, связывая в узлы их переплетённые пальцы. Полдня ходил по квартире полностью растерянным, уязвляя себя воспоминаниями. Он не помнил начало и конец сна, не помнил, как это произошло, только оно же случилось, и случалось дальше — глубже, громче, теснее — Тэхён выдумывал продолжение, потом не мог отделаться от картинок-петард перед глазами, когда Чонгук наклонялся к нему, чтобы взять салфетку позади его головы, а ему не хватало сил отодвинуться. И они вдыхали запахи друг друга. Доктор — потому что ему просто надо было дышать. Тэхён — потому ему надо было дышать только Чонгуком. Он же тоже хотел быть этим «человеком прагматичным», а зависимость от другого была далековато от такого звания. Если ты говоришь «я человек прагматичный», значит, ты подчиняешь себе собственные чувства, а Тэхён подчинял себе свои чувства? «Что будет, если я заболею им?» «Подохнешь», — из зеркала пялились немигающим взглядом. «Как ты можешь знать наперёд?» «У тебя полно примеров под носом» «А что ты там себе уже навыдумывал? Детей и собаку с ним? Слюнтяй. Нужен ты ему, как же, как покойнику галоши» «Чонгук хороший» «Какая разница, плохой или хороший, если он тебя не полюбит никогда, если не сдался ты ему? Не тащи в себя ещё это, умоляю». А как можно было прекратить? Где можно было узнать остановку, на которой он бы сошёл и перестал что-то к нему чувствовать? Куда вообще ехал его крошечный автобус? Или кто-то его тянул за собой, потому что сам он поломался, постарел и заржавел до последней гайки? Глянцевое солнце — пятое колесо — сверкало в муаровых бензиновых лужах. За следующие полтора месяца тревога размножилась, как фараоновы муравьи, и роилась в его голове, будто в мягкой рыхлой почве. Тэхён всё время пялился на фотографию доктора на сайте клиники: Чонгук был в кипенно-белой рубашке с подвёрнутыми рукавами и держал какую-то синюю папку в руках, слегка растопырив пальцы. Улыбался. Как и ему всегда: в кабинете, на улице, в машине. В конце концов у него промелькнула мысль об универсальности этой улыбки. Она не предназначалась ему, она была для всех, для больных людей, которые приходили к нему лечиться, вверялись в его руки, а доктор ведь не мог их не обнадёжить. Хорошо, думал Тэхён, это даже очень хорошо, значит, я не особенный, значит, и вы для меня не особенный тоже, хорошо, конечно. У него гулко зверилось с этого сердце, он не мог его успокоить. Всё будет хорошо, мы с тобой не особенные для него, говорил он, ссыпая лопаточкой землю в горшок, всё хорошо, ничего страшного, правда, это ничего, зато у нас есть Иан, и он нас с тобой любит, даже если мы с тобой не любим его, но можно же потерпеть, да? Ты согласно? Ты думаешь так же? Мы потерпим, почти три года ведь терпели и ещё сможем, сможем ведь? Иан же ничего не требует, да? Он благородный и тоже очень хороший, чем он хуже? Ничего страшного, зато почти никто не умрёт, зато нет никакой неизвестности, пожалуйста, прекрати так драться, я не могу больше… Желчное море полоскало берег, Чимин присылал ему видео с пляжа. Тэхён разбирал хлам на антресоли, под ванной, на стенке в гостиной, в кухонных шкафчиках, под кровать закатились две банки энергетика, а когда их нашёл Иан, получился скандал. «Мы для чего здесь? За каким чёртом мы тратим время в этих проклятых клиниках?» «Так не трать время» «Ты ищешь повод лечь в больницу? Тогда я могу предложить тебе только дурку» Отлично, хоть там тебя не будет, мычал не он — озлобленная его часть, а оставшаяся искала повод. «В дурке нет двуспальных кроватей» «Ничего. Нам хватит мягкого изолятора» Интересно, думал он, а сумасшедших кормят с рук? Поят? Их раздевают врачебные руки? Одевают? Гладят по кудрявой голове за честно проглоченную таблетку? Интересно, а Чонгук подрабатывает где-нибудь? Ким кормил себя сам, поил, раздевал, одевал, не гладил по кудрявой голове, но честно глотал каждую прописанную таблетку. Ему снилось, как в изоляторе запотевало глухое круглое окошко под потолком, как его пальцы царапали стёганые мягкие стены, как привинченная к полу металлическая койка ходила ходуном, под его спиной влажнела белая простынь и нос забивал травяной аромат с цитрусовыми нотами. Нельзя, нельзянельзянельзянельзянельзя, кричал он, нельзя. А почему? Почему нельзя? Кто так сказал? Когда? Чонгук, почему нельзя? Я совсем тебе не нравлюсь, Чонгук? А почему? Скажи, пожалуйста, кем мне стать, чтобы тебе понравиться? Мне похудеть? Перекраситься? Я надену голубые линзы, хочешь? Ты меня хочешь? Себе. Скажи, пожалуйста, в чём я не такой, как тебе надо? Кем мне стать? Я стану. Тогда ты меня заберёшь? Себе. Тряпичное сердце сносило забор рёбер. Напиши ему, позвони ему, иди к нему, я прошу тебя, дай мне поговорить с ним. Чем мы с тобой хуже? Он же уже видел все твои косточки, он же видел меня, я ему не нужно? Ты ведь не предлагал, попроси меня взять. Отдай меня силой. Он постоянно потел (от нервов), и ваза на прикроватном столике с ветками дицентры мозолила глаза. «Ты с каждым годом становишься всё больше похож на неё. Твоя мама была замечательной», — Иан говорил не всерьёз или просто чтобы позлить? Он не знал. Его тошнило. Конечно, Тэхён ожидаемо бесился, конечно, я на неё похож, ты даже не представляешь как сильно. Ты бы мной гордилась, мам. Пропал на неделю. Телефон сел, а его нельзя было зарядить от полувечного двигателя посреди разбушевавшейся грудной пропасти. Ладно, он хотел остыть. Немного. Может, у него тоже бы сел аккумулятор? (Не романтически — буквально). И его тоже нельзя было бы зарядить всякими дефибрилляторами. Возможно, Чонгуку пришлось бы распороть Кима, как ту тряпичную куколку, починить все перекрученные тоненькие ручки-ножки (не романтически — буквально). Он бы залез в его душу по локоть, измарав руки в её поганой густой крови, и та бы забилась под ногти, въелась бы в гладкую кожу масляными пятнами, поблёскивая, как солнце, разыгравшееся бликами в лужах бензина. «Тэхён? Добрый вечер?» «Добрый вечер, доктор Чон» «Я разговаривал с Вашим мужем. Вы давно не заходили, я немного беспокоюсь. У Вас всё хорошо?» Кима раздражала его закулисная возня с Ианом. Чонгук рассказывал ему, как смотрел на тэхёново бледное лицо? Рассказывал, как иногда помогал ему стирать медиагель с плоской груди тонкой салфеткой? Он говорил Иану, как подвозил его больное тело до съёмной квартиры, где тот жил с супругом? Он сказал ему: «я его хочу себе. Отдай»? Сказал? Тэхён сжимал волосы в кулаках, рвал губы зубами, кусал скользкое мясо языка, заполняя рот солью. На ладонях кожа проминалась в нестройные лунки, и в них можно было высаживать курчавую гипсофилу. Дрянь, он судорожно всхлипывал, дряньдряньдряньдряньдрянь! Как ты можешь? Мало тебе одной заглубленной жизни? Мало двух? Нужно третью? Когда же ты успокоишься? Что ты делаешь? Небо тошнило кровью. Он сдал (по всем позициям) все необходимые анализы (его исследовали вдоль и поперёк, проверили каждую клетку) и теперь нужно было просто следовать указаниям врача: побольше спать, побольше есть, почаще гулять на свежем воздухе, пить таблетки (лёгкие седативы и ещё там что-то), отслеживать сердечный ритм и в любой непонятной ситуации сразу ехать (не бежать!) к Чонгуку. Конечно, он ничего не нашёл. Конечно, чего Тэхён ждал? Манну небесную? Доктор хмурился и несколько раз перечитывал все анализы, а Тэхён просто ждал вердикт. Отрицание: «подождите, давайте перепроверим», гнев: «чёртовы аппараты, старьё барахольное!», торг: «а вы бы не хотели попробовать сначала сделать так, а потом, если не станет лучше, мы бы изменили план?», приговор: «жаль, что не смог вам помочь». И всё бы началось заново. Новые больницы, новые анализы, новые рекомендации, таблетки, палаты, кушетки. Они бы ничего не поменяли. Тэхён знал и давно, что сам себя изнутри жрёт, но не мог остановить процесс. Он не знал как. «Пожалуйста, прекрати, я умоляю» «Да что ты от меня хочешь? Сам прекрати» «Пожалуйста, не делай мне больно» «А мне не больно? Мне, по-твоему, не больно?» «Зачем ты тогда травишь нас?!» «Я? Очнись, олух, ты говоришь с зеркалом» В последнюю неделю его острее воротило от мужа и его припаянности. Тот как-то обмолвился, что Чонгука стоило бы пригласить к ним в съёмную квартиру на ужин, потому что за это время «он стал в некотором роде своим, что ли. Здорово было бы иметь его в друзьях, семейный кардиохирург нам не помешает, знаешь», а Тэхёна затрясло на фразе про семью, потому что у него не было никакой семьи. У него был принудительный антибиоз, измучивший его в край. Потому что он снова и снова придумывал себе оправдания для побегов из постели среди ночи, когда желание написать или позвонить доктору переходило все возможные границы. Он хотел чувствовать его. Кожей, носом, своим дрянным сердцем. Хотел дышать кислородом чонгуковой близости, желательно ловить его с красивых губ. Ощущать скольжение тёплого взгляда цвета пластинки яблочной пастилы на собственном изведённом теле. Чем мне стать ради тебя? Белый кабинет в свете полуденного солнца стал их точкой бифуркации. Кем стали они вдвоём? Тэхён уже знал, что «неизлечимо» выстроится ровными буквами с наклоном влево; что Чонгук был за границей пять раз: проходил практику в Берлине как лучший выпускник универа, два года работал в Осло, отдыхал в Риме, Париж невзлюбил за карманников (у него украли бумажник!), а в Праге ему понравилось печёное вепрево колено. У него не было никого, в том числе детей, он любил слабо-зелёный цвет (Ким купил себе две фисташковые рубашки), море казалось доктору свободным («завидую ему») («а разве вы не свободны?») («уже вряд ли»). Тэхён уже знал, что всё неизбежно превратится в мучения, но, в конце концов, разве ему было привыкать? Из одних мучений в другие прыгать даже гораздо проще, чем если бы он хотя бы однажды познал счастье человеческой близости. Ему было хорошо с Чонгуком даже так, и это «хорошо» перекрикивало любые доводы против. Конечно, думал он, конечно, доктор, я всё понимаю, с чего бы нам с вами быть исключением, да? И правда, с чего бы это? Но а почему нет? Скажите, пожалуйста, почему нет? Вы знаете? Почему мы не можем быть исключением, Чонгук-ши? Пожалуйста, вы же доктор, вы же всё знаете, скажите, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Он не желал доктору своей участи, господи, он никому её не желал! Клетка есть клетка, даже если грудная, даже если тебя греет горячая печка любящего заботливого сердца. Или если золотая, а деньги ведь слепят нелюбящее око, но он не мог предложить мужчине ни печки, ни денег, и у Чона вряд ли была помешанная мать, которая решила бы за него судьбу, которая долбилась бы в его дверь кулаками и вазами за тэхёнову жалкую шкурку, мол, кому ты, Чонгук, кроме него нужен, скажи, пожалуйста, кому? Только он был нужен всем — один из лучших кардиохирургов столицы, страны (и Тэхён бы приплёл сюда весь свой мир тоже, но он был маленький, совсем крошечный, как стеклянный снежный шарик, туда едва помещался он сам, и оттуда же так рвалось его полоумное сердце. А куда?). А ему кто был нужен? Кого хотел Чонгук? Ким забыл своё прошлое, но он ведь тоже когда-то беззаботно смеялся, ходил на вечеринки, ловил кудрями кусочки фольги от хлопушки, носил джинсы клёш, пил водку с соком, чтобы стало ещё веселее (а не чтобы заглушить крик своей немощи), учил детей литературе, теперь они спрашивали, когда он планировал возвращение («ням панядябиться грюзявикь, — передразнивало зеркало, — тебе понадобится катафалк»), а он его не планировал. Почему один человек напрочь стёр всю его жизнь? Мать же пророчила ему молча заледенеть насмерть, но он в рыданиях сгорал заживо. Тэхён до костей исстрадался в своих чувствах. Он устал. Он так устал. «Чонгук-ши? Простите, простите, пожалуйста, за то, что пишу так поздно. Простите, что не ответил вам вчера. Я в порядке, не беспокойтесь за меня, пожалуйста» «Здравствуйте, Тэхён. Половина третьего ночи, Вы почему не спите?» «Простите, я засиделся с книгой» «Что за книга?» «Вам не понравится» «Мне всё же интересно. Скажете?» «Юлия, или новая Элоиза, Руссо» «Простите, можно на приём к Вам завтра вечером?» «То есть уже сегодня вечером» «Конечно, Тэхён, приходите, я всегда Вас приму. Я позвоню в регистратуру и запишу Вас сам, не волнуйтесь» «Я читал эту книгу, мне не понравилось» Полутра блевал в ванной от боли (уже не в сердце, а где-то глубже), от осознания своей очередной утомляющей беспомощности, от испуга — он влюбился в доктора. Он им заболел. Всполошённый зазеркальный Тэхён прислонялся ладонями к стеклу и неотрывно наблюдал за ним: «ты это чего?» — Всё плохо, да? — Ким вытирал слюну вперемешку со рвотой с подбородка. «Ты чего?!» — Не знаю. «Что ты с нами делаешь?!» Нет, это не взаправду. Это же не взаправду, да? Конечно, это не могло случиться с ним, только не с ним, да? Доктор Чон знал ответ наверняка? Чонгук-ши, я же не мог заболеть вами? Почему вы не сказали об этом? Чонгук-ши, вы ведь запретили кофе, алкоголь, курение, сладкое, почему вы не запретили себя? Чонгук-ши, почему? До обеда он пересаживал малышку-маранту из пластикового горшка в керамический, весь измарался в сыром грунте и сидел на полу ковырял ногти. Полоски солнца через прорехи меж жалюзи копали в его спине грядки. Я умру, думал он, я просто умру. С ним или без него, морально или физически, меня просто не станет. Я исчезну, от меня ничего не останется, от меня уже ничего не осталось. Цветочки завянут — никто не станет за ними ухаживать (в вазах, в горшках, на могиле). Я превращусь в неровную стопку листов амбулаторной карты, а доктор не останется даже краткой припиской в причине смерти. Он никогда обо мне не вспомнит. Тэхён боялся даже попробовать… предложить себя. Мол, вот, Чонгук-ши, посмотрите, есть псина, послушная и молчаливая, правда, слабая, бестолковая и еле ходит, зато сидит у ноги, иногда только поглядывать на неё, чтобы не сдохла сразу от тоски. Возьмёте? Он хотел той гармонии, того «исключения» для них. Тэхён читал о таком в газетах и за последние семь лет узнал только о трёх подобных случаях. Изучал их напечатанные фото: как они держались друг за друга, как они смотрели друг на друга, рассказывая о планах на будущее. Мать одной девушки рыдала взахлёб: «боже, спасибо, боже, что сохранил мою дочь». А ему почему такое не дали? Почему бог не хотел сохранить его жизнь? Зачем он её тогда вообще дал, если теперь отнимал? И почему так кощунственно, посредством доктора? — Выглядишь как-то подавленно, — Чимин сканировал его через круглый глазок фронтальной камеры, пока они разговаривали по фейстайму, — случилось чего? Врачи опять ничего не знают? Я им по ушам настучу, что за шалопаи в этих больницах сидят. Ему стало забавно. Недавно он давил смородину на варенье, и она в огромном белом тазу густилась, как салют всех его внутренностей. Тэхён представлял, как с самым больным, с самым сумасшедшим выражением лица спросил бы ягодную размазню, всё ли у неё было в порядке, а то она выглядела как-то подавленно. — Нет, я… что-то… — Ну? Чего мямлишь? Тэхён? — его лицо слегка тормозилось, связь не успевала ловить быстрые движения, поэтому Чимина раскладывало на пиксельные кубики. — Прости, я хотел посоветоваться с тобой. — По поводу? — Я влюбился, кажется… то есть я не знаю, вроде да. — Что? Ты серьёзно? — Навер… — Да это же, мать твою, замечательно! Господи, наконец-то! — Пак хлопал в ладоши, снова зависая на пару секунд. — Да? Ты так думаешь? — Тэхён вдыхал полной грудью. Ему нужен был комочек надежды, даже малюсенький, чтобы душу не проглотила пропасть. — Господи, конечно! А что Иан говорит? Он, наверное, вне себя от счастья? Ты вообще понимаешь, каков процент взаимности на земле? Боже, как же вам повезло… — он резко задумывался, а потом опускал потускневший взгляд вниз, тяжело сглотнув. — Вот бы… вот бы и Джаин тоже, знаешь, однажды… Ладно, прости, так что там? У Тэхёна ком вставал в горле. — Это не Иан. — Что «не Иан»? — Я влюблён в другого человека, — за спиной у него два пушистых фикуса переплетались деревянными конечностями. — Что. Что это значит. — То и значит. — Подожди, Тэ, ты?.. Подожди, стой, сейчас… — Пак отворачивался в сторону, но картинка успевала словить его разочарованное лицо. — Как это произошло? — Я влюбился в своего лечащего врача в клинике. Как-то так. — А он что? — Я ещё не предлагал ему свой поводок, — тихо огрызался Тэхён, — в любом случае я, наверное, не смогу остаться с Ианом? Как будто он вообще с ним когда-нибудь по-настоящему был. — Ты понимаешь, что, если уйдёшь от него, он умрёт? — Понимаю. — А то, что, если тебя не примет твой доктор, ты тоже умрёшь, ты это понимаешь? — Понимаю. — И всерьёз собрался так рискнуть? То есть... Да я вообще хрен знает, что тебе посоветовать! А в чём заключался риск? Он умрёт в любом случае. Чья шкурка была дороже? Богу, кажется, было непринципиально, чью жрать душу. — Чонгук-ши сказал, что всегда меня примет. «Вырвано из контекста!» — рычал голос в голове. — А Иан? Тебя запишут в его карточку. — Нет, я же тоже… заболел, у меня есть… ну… прич… — Оправдание? — подсказывал Пак. — Иначе Чонгука запишут в мою карточку, — он намекал на возможную будущую несдержанность Пака. Если тому придётся хоронить его, значит, он будет искать виноватых. — Чимин, я разрываюсь, я не знаю, что мне делать. Я благодарен Иану за поддержку, только мне от неё ни горячо ни холодно, я не просил влюбляться в себя. Я не просил его любви никогда, но теперь мне якобы нужно просить чонгукову, чтобы продолжать жить и скулить, а если не выйдет, мне даже не за что его упрекнуть, потому что он тоже не просил меня влюбляться, ему тоже не нужна моя любовь. Пак задумчиво молчал, или это вшивая связь опять воровала его слова и движения. Наори на меня, крутилось в голове, наори. Скажи, что я неблагодарная бесчувственная сволочь, я не заслуживаю ни Иана, ни жизни, ни Чонгука. Жизни с Чонгуком, скажи, я тем более не заслуживаю. Обвини меня в измене. Пообещай рассказать всё Иану (чтобы мне самому не пришлось), кричи, Чимин, пожалуйста. Скажи, что я виноват. Скажи, что это всё только я виноват. Чимин, пожалуйста, ругай меня, что я недостойный, приживала, паразит, скажи, что мне удобно быть таким. Скажи, что я предал и тебя. Скажи, что это плевок в твою такую же больную душу, неуважительно. Скажи, что поделом мне, скажи, что я заслужил страдать, и сдохнуть бесславно всегда было моей участью. Пожалуйста, скажи, чтоонменявсёравнополюбитдажетаким. Но он продолжал молчать в течение какого-то времени, и Тэхён начал думать, что связь оборвалась. — Слушай, — наконец отзывался Пак, — может, повременишь с разводом, или что там у тебя на уме? Имею в виду, знаешь, может, ты ошибся? Я бы решил, что Иан задушил тебя заботой, и ты кидаешься из крайности в крайность. Собираешься идти с этим в больницу, чтобы тебе диагностировали? — Нет, точно нет. — Обдумай всё ещё раз и не руби с плеча. В клинику Тэхён ехал совсем раздробленный. Внутри гремела свалка костей, но сердце на удивление уже почти неделю не давало о себе знать (что?). Он улыбался такому каламбуру, потом пару раз хихикнул. Вёз доктору кусочек малинового пирога (готовил сам), долго вёл переговоры с собой (а как он это вообще воспримет?), не хотел навязываться и ставить его в неловкое положение, но не смог себя пересилить. Это было извинение, мол, вот, Чонгук-ши, это вам, чтобы вы не подумали, будто я решил обратиться к другому, потому что не доверяю вам. — Мне? — мужчина смущённо улыбался. — От всего сердца. Доктор оценил его шутку, забавно фыркнув. — О, да не стоило, Тэхён… — Берите-берите, я сам не пробовал, а мне нужно мнение со стороны, — Ким протягивал ему пластиковый контейнер с зелёной крышкой. — Почему сами не пробовали? — Так вы же запретили, — «нельзянельзянельзянельзянельзя». — Я не настолько строгий, — доктор забирал из его рук угощение, — попробуем вместе? Всё у них куда-то скатилось, Тэхён чувствовал. Формальное общение не заладилось же с самого начала, а он всё думал, будто был для него только работой. Но, в конце концов, может, доктор прикипел к нему, как воспитатель в детдоме прикипает к какому-нибудь очень ласковому ребёнку? Но это ведь не значит, что ребёнок кому-нибудь теперь нужен. Почему вы так поступаете, Чонгук-ши? — Как ваши дела? — доктор разливал чай по пластиковым стаканчикам и отламывал кусочек угощения вилкой. — Матерь божья, какая вкуснотища… — Неплохо, — Тэхён улыбался блаженному лицу доктора, пока тот пробовал пирог. — Вас не было восемь дней, — облизывал столовый инструмент. — Да я что-то… — Ким сдирал с губы кожицу, высматривая чужой показавшийся язык. — Обдумывал всё, в общем. — И к чему пришли? — внимательно слушал, отпивая из стаканчика. — К смирению, наверное. — К смирению с чем? — Со своей жизнью. — Тэхён, — доктор отставлял чай и как-то странно на него смотрел, — я понимаю, что ситуация неоднозначная, но у нас с вами ещё есть много способов и возможностей. Мне, как вашему лечащему врачу, крайне не нравятся такие разговоры. Я дам вам контакты хорошего психолога. — Простите, что гружу вас и этим, — Ким опускал голову, складывая руки на коленях, — я не хочу доставлять вам проблем. У него просто вырвалось — он уже давно не воспринимал свои мысли как что-то нездоровое, неправильное. Они были его единственным выходом (из проблем, из реальности) — попробовать жизнь, в которой у него всё было хорошо или хотя бы нормально. Прошлое: недовольная мордашка Чимина, споткнувшегося о шнурки; мать в крайне редкий безоблачный день, встретившая его с улыбкой; отменённая пара по истории английского, на которой обещали тест. Настоящее: здоровая аглаонема, у неё не опадали листья; тонкая амбулаторная карта; серьёзный Иан, неожиданно переночевавший в гостиной: «я переболел тобой. Я тебя отпускаю»; Блестящее зеркало, трубки света, вешалки с одеждой, «надень фисташковую, ему понравится». Невозможное: «я подумал, вы знаете, Тэхён, мы могли бы с вами сходить на свидание?»; его тёплые руки поверх белой груди; крошечная родинка на гладкой спинке носа, исследованная тэхёновыми губами; ореховые глаза по орбите вокруг его тела; небольшая уютная квартирка (где угодно), каштановый тюль и они там вдвоём что-нибудь делали (что угодно); цветы на балконе; «ты уже читал сегодняшнюю газету?». — Всё совсем не так, Тэхён, — мужчина тихо вздыхал, — я переживаю за вас. Он не решался поднять глаза. А что бы он в них увидел? Ким подозревал, что вся его эта канитель для доктора превратилась в принцип, и он возился с ним из спортивного интереса. Конечно, мирился он, конечно, Чонгук-ши, я понимаю, здорово хотя бы так быть для вас особенным. Молчал, обняв ладонями хлипкий пластиковый стаканчик. И за что это такое он переживал? С чего бы? С какой стати? Жалости Тэхён бы не вынес, ему не нужно было сочувствие. Ну и ладно, господи, подумаешь! Подумаешь, чёрт-те что с сердцем. Подумаешь, я не нужен вам, доктор Чон! Подумаешь, Иан помрёт без меня от тоски. Подумаешь, я без вас тоже! Это всё было сплошь и рядом, он не мог быть первым. — Кем вы работаете? — врач пододвигал к нему контейнер с пирогом. Видимо, устал от тишины. — Учителем французской литературы и французского языка. — Ого, — он удивлённо поднимал брови, поджимая губы, — мне нравится французский. Скажете что-нибудь? Тэхён собирался сказать, насколько красивым Чонгук был в белом халате. Насколько красивым он был без него узнать не довелось, но ему хватало того, что давали (да что ты). А какого цвета у него была пижама? Его сводили с ума бытовые мелочи чужой жизни (он знал цвет пижамы Иана — молочный в полоску. И что это значило?). А в шкафах на его кухне какая стояла посуда? У кровати лежал коврик? А какой формы были зеркала в его доме? Ким думал, если бы он знал… Если бы он знал, какого цвета была его пижама, какая посуда стояла в шкафах на его кухне, лежал ли у кровати коврик, какую форму имели зеркала в его доме — если бы он всё это знал, была бы жизнь другой? Ему ведь даже не дали убедиться, что любовь не всесильна. Что она не спасает. — Je suis perdu, vois-tu, je suis noyé, inondé d'amour, — он скользил глазами по чужим едва заметно вздрогнувшим плечам, — je ne sais plus si je vis, si je mange, si je marche, si je respire, si je parle, — по круглому вороту медицинской одежды, — je sais que j'aime. Je meurs d'amour, d'un amour sans fin, sans nom, — по выступу кадыка, — insensé, désespéré, perdu. Et non, — не разрешил себе останавливаться на губах, — je ne guérirai pas. Et non, — кое-как договорился с собой чуть-чуть полюбоваться кончиком носа, — je n'essaierai pas de vivre, — потом взгляд тоскливо лизнул родинку на его спинке, — et j'aime mieux cela, et mourir en t'aimant vaut mieux que de vivre. Небо в окне краснело стыдливым закатом или хохотало над ним до полопавшихся сосудов. Конечно, малыш, конечно, ты молодец, что так хитроумно признался. Каков романтик! Не хочешь попробоваться в актёры? Будешь играть в сказках для дошкольников, учить их стелиться тряпкой перед другими, страдать и мучиться, но никто тебе не поверит, потому что этого недостаточно для похвалы. Потому что просто тебя никогда не будет достаточно. Уморительно, он думал, вот же… А меня ведь не учили — само пришло. Может, то было врождённое? Может, ему просто так предписали — болезнетворно любить только Чонгука, и ничего с этим нельзя было сделать. Но а почему его? Почему именно его? Кто-нибудь мог дать ему ответ? Какой угодно. Скажите мне, это потому, что Чонгук был доктором; потому что он был красивым, добрым, хорошим, умным, замечательным, ласковым, милым. Скажите, это потому, что он носил белый халат и тапочки с круглыми дырками, а очки зачёсывали его тёмные густые волосы назад, открывая гладкий розовый лоб; потому что его ровные длинные пальцы ловко поддевали салфетку из стопки, чтобы помочь стереть медиагель; потому что у него в машине пахло апельсинами; потому что он много чего рассказывал интересного; потому что он смотрел на меня долго и пристально, будто сканировал на предмет очередной слабости, а я просто пытался запомнить каждую его мелочь. Скажите, это всё потому, что звук его голоса меня успокаивал. И моё разбитое сердце надрывно кидалось к нему сквозь решётку рёбер, как голодная жадная чайка. Скажите, что это потому, что любовь всегда есть недоношенное дитя боли, а он ведь так никогда и не полюбит меня в ответ. Он ведь так никогда и не полюбит меня в ответ. —… я? Тэхён растерянно хмурил брови: — Простите? Я задумался. — Я спросил, je — это я? — Да, — он поджимал губы, тяжело сглатывая. — Значит, вы говорите о себе? Говорил ли он о себе, признаваясь в болезнеподобной любви человеку напротив? Признаваясь в своём поражении. Но Чонгук стал смыслом всей его жалкой жизни, и во что бы она превратилась, если бы он пропал? А если бы они вовсе не встретились? Тэхён знал, что не захочет вернуться назад, даже если всё напрочь сотрётся из памяти. Даже если доктор Чон так никогда с ним и не останется (а это он тоже знал). Зато с ним останется Тэхён. А ему сколько осталось? Ещё пару лет? Может, три года. Он проведёт их здесь, с ним, в белом кабинете, под цветными проводами кардиографов и смешными присосками. И, возможно, ему свезёт (хотя бы раз в жизни) уйти в тепле его рук. Возможно, он скажет: «доктор Чон, я не настаиваю, но вы бы могли обнять меня на прощание? Секунд на пятнадцать», и он бы постарался уложиться в эти пятнадцать секунд. Не прощался бы с жизнью. Простился бы с ним. — В какой-то степени. — Звучит очень красиво, хоть и грустно, — Чонгук выкидывал пластиковый стаканчик в мусорную корзину под столом, — мне нравится, как вы говорите. Они ещё о чём-то негромко беседовали, Тэхён помнил обрывками про перепроверку анализов, какие-то дополнительные (да его всего просветили, куда глубже!), возможную ошибку в лаборатории, в работе аппаратов, ещё там что-то. Хорошо помнил чужие глаза — светло-карие, как пожухлые дубовые листочки — скользящие по его лицу по непонятной траектории. Всё пытался уловить, просвечивала ли его кожа эту немощь. Врач протягивал ему обещанные контакты знакомого психолога, обещал проверить, сходит ли к нему пациент, и настаивал на вере в лучшее. В машине (Чонгук снова предложил подвезти до дома) они разговорились про непривычно раннее для сентября похолодание, и Ким вспомнил, что все его тёплые вещи остались в Инчхоне («если вы, Тэхён, ещё и простудитесь, я вас поставлю в угол. Будете стоять с утра до конца моего рабочего дня») («Ладно, — он негромко посмеивался, — постою»). — Ваш муж недавно позвал меня к вам в гости, — они были уже близко. — Да, он говорил. — Вы не будете против, если я действительно приду на ужин? — Как я могу быть против, Чонгук-ши? — Тэхён резко к нему поворачивался, отвлекаясь от ковыряния ногтей. — Здорово, — доктор кивал, — тогда, может, в субботу часов в семь? — Да, да-да-да, конечно, мне будет удобно. И Иану. Он слегка суетился, хватаясь то за сумку, то за ручку двери. — Я… а что вы любите? Из еды. Я приготовлю то, что вам нравится. — А вам что нравится? — Рыба. — Отлично, — Чонгук протягивал руку, — тогда мне нравится рыба. — А какая? — он протягивал свою. — Лосось полезен для сердца, — умничал врач. — Не терпится попробовать ещё какой-нибудь ваш шедевр. Тэхён улыбался. Господи! Улыбался как идиот! И сжимал его ладонь своей вспотевшей! И это их соприкосновенное прощание длилось дольше положенного! И это было взрывоопасно для его немощной серёдки, и все лососи мира, даже если бы захотели, не спасли бы его от такой позорной смерти! Он выскакивал из машины и махал рукой в окно, пока Чонгук разворачивался и уезжал в темноту улицы. «Я забыл пожелать Вам спокойной ночи, Тэхён» Его простое существование гарантировало Киму спокойную ночь, спокойный день. Ну почти, наверное. «Вы дома?» «Только что зашёл. А Вы?» «Решил немного прогуляться ещё» «Уже поздно и холодно. Пожалуйста, не задерживайтесь. Помните, что Вам грозит за простуду, а я свои обещания держу» «Хахах, с Вами страшно иметь дело, доктор Айболит» «Доброй ночи, Чонгук-ши» «Доброй ночи, Тэхён» Четверг и пятница выдались утомляющими. Ким выдраивал квартиру до блеска, пересаживал два цветка в круглые горшки, которые показались ему красивее прежних, мыл окна снаружи. Купил неярко-салатовую скатерть (и под искусственным светом её цвет разобрать было сложно), пару раз пробовал запечь лосося с овощами в духовке, ему не нравилось, потом опять выдраивал кухню. (Иан не оценил коэффициент полезного действия и количество полезной рыбы в холодильнике: «Тэхён, для кого ты всё это устроил? К нам придёт кардиохирург, а не сотрудник санэпидемстанции»). Перетащил тяжелую тумбочку из правого угла комнаты в левый, как было в кабинете у доктора. Перестирал и перегладил все тюли и шторы, почистил москитные сетки на окнах и бачок унитаза изнутри. «Ну давай ещё обои переклеим и вместо дверей арки поставим, как во дворце», — бурчали в зеркале. «Я хочу, чтобы ему было комфортно» «А разве не надо наоборот?» «Зачем наоборот?» «Чтобы он тебя пожалел и забрал себе» Тэхён устал. Он так устал. Устал считать себя вещью, ему было противно от мысли о том, что его должны были (должны? Разве?) взять из рук в руки, что он сам себя отдавал, предлагал, но так хотелось, так хотелось попасть в его руки. В его пространство. Хотя бы стоять в углу белого кабинета, как безобразная куколка, которую просто жаль выкинуть. Смотреть на него оттуда своими стеклянными глазками, тянуть к нему переломанные ручки-ножки. А потом оставаться в одиночестве на ночь и рыдать пуговицами, потому что он никогда не полюбит его в ответ. Потому что он никогда не посмотрит на него так своими живыми глазами, никогда не потянет к нему свои сильные руки и ноги. И эта вылизанная квартира, неярко-салатовая скатерть, под искусственным освещением почти жёлтая, и запечённый лосось со шпинатом (который он даже не стал заранее пробовать, чтобы не расстраиваться сразу), и овощной салат, и бутылка красного полусладкого вина, и шёлковая фисташковая рубашка на его слабеющих плечах ему ни о чём не скажут. И Ким не скажет. Он себя пересилит. Небо костенело звёздами. Чонгук звонил в домофон, и сжалившаяся камера на входе воровала для Тэхёна его улыбку. «Добрый вечер, Тэхён. Хорошо выглядите» Было слегка болезненно, но уже почти привычно. Он провожал его до ванной, ждал у двери и думал о том, как доктор моет руки новым пахучим мылом, и как этот запах побудет на нём ещё какое-то время; как он касается серебристого металлического крана, оставляя на гладкой поверхности отпечатки; и как вытирает длинные пальцы мягким хлопковым полотенцем; как кидает взгляд в зеркало, заправляет густые волосы за уши, и его согласное во всём отражение кивает ему и шепчет: «ты молодец, что решил утешить его хотя бы дружбой». «…уютная квартира…» Тэхён проводил ему небольшую экскурсию по временному пристанищу, показывал каждый ранее отдраенный уголок, щёлкая выключателем (только в спальню не повёл). Чонгук ненадолго останавливался у невысокого шкафчика в гостиной, рассматривая фотографию в широкой деревянной рамке. Снимку было просторно — полароид, крохотный для такого вместилища. Первое фото после регистрации, и на нём новоиспечённый Нам смотрел в пол, держась ровной стрелой рядом с мужем, обнимающим его за плечо. Они показывали камере свидетельство о заключении брака, Тэхён тогда думал о клетке. Чимин за кулисами просил его улыбнуться, но он не смог себя пересилить. «…целая оранжерея!..» Они на какое-то время задерживались на балконе, где устроился пёстрый сад — его отдушина, и доктор прикасался к листочкам растений пальцами, конечно обязательно спрашивая заранее можно ли. Можно, Чонгук-ши, вам всё можно, хотелось прохрипеть, но он только заторможено кивал, пялясь на мужчину. А к вам? К вам прикоснуться можно? И так по-детски завидовал бархатистым или гладким листьям, которые ласково гладили чужие руки. — А у меня дома даже каланхоэ вянет, представляете… — Кошмар, Чонгук-ши, срочно покажите его доктору! Мужчина смеялся. — Думаю, у меня есть один на примете. Они усаживались за небольшой прямоугольный стол: Тэхён и Иан рядом, Чонгук — напротив последнего. Белая круглая люстра передразнивала луну, отражаясь в тёмном стекле окна. Муж разливал вино по бокалам, сетуя на индивидуальную непереносимость лосося. Врач убеждал его, что рагу, приготовленное специально для него, тоже выглядело потрясающе и наверняка таким же было на вкус. — Я могу наложить и вам, Чонгук-ши! — Тэхён спохватывался и привставал со стула, потянувшись к его тарелке. — Там ещё осталось. — Нет-нет, спасибо, мы договаривались о рыбе, — он ему улыбался. Они о чём-то беседовали. Ким не помнил конкретной темы, выхватывал только негромкий звук чужого голоса: «всякое бывает», «мне говорили, в Инчхоне какой-то есть пляж красивый», «стоматолог? То-то я думаю, у Тэхёна такие зубы белые» (он особенно сильно от этого смущался — Чонгук разглядывал его зубы…), «совсем ничего? Значит, хорошая наследственность» (ещё сильнее смущался), «вы знаете, путешествовать сейчас совершенно нет времени», и когда Иан заводил речь о лечении мужа, доктор просил его: «не будем о больнице…». Тэхён читал между строк — не будем о грустном. Чонгук три раза похвалил рыбу, а он не чувствовал её вкуса. Он не чувствовал вкуса вина, и как оно ударяло ему в голову, разрешая менее робко смотреть на мужчину. Разрешая вспомнить сонный вкус его губ и языка, звук тяжёлых вдохов и выдохов. И врач держал вилку точно так же, как во сне держал его запястье, вдавливая указательный палец в ладонь. Он разговаривал словно только с Ианом, но, отвечая, сперва кидал взгляд на Тэхёна, как будто это он его спрашивал. Как будто они только вдвоём были здесь. И в какой-то момент Иан предложил им перейти на «ты», а Чонгук снова посмотрел сначала на Кима: — Вы не против? — Нет, — он уже допивал второй бокал, — нет, я не против, Чонгук-ши. — Просто Чонгук. — Просто Чонгук, — тихо повторял Тэхён, растягивая звуки. — Так, ты говоришь, у тебя это с детства? Тяга к медицине, — Иан подливал Киму вина и накладывал в его тарелку салат, обращая внимание на почти нетронутую рыбу: — Ты почему ничего не ешь? — Не хочется. — Готовил-готовил и не хочется, ну что такое? Чонгук, ты не представляешь, что он тут устроил перед твоим приходом, — он качал головой, — мы как будто президента ждали. — И, надо сказать, ты хорошо постарался, — мужчина тепло улыбался, — мне приятна ваша забота, — и опять смотрел только на Тэхёна. Но потом быстро переключался на его мужа: — Отвечая на твой вопрос, да, с детства, хотя моя школа имела мало отношения к биологии и химии. Их я изучал самостоятельно и с репетиторами. — Интересно. — А где в… ты учился? — Ким отставлял бокал. — Я был в классе с уклоном на языки. Он чувствовал, как у него разгонялось сердце, и не мог понять почему. — Какие? — Английский и французский, — спокойно отвечал доктор, — немного латынь, но её уже плохо помню, — откладывал вилку — он доел рыбу. А Тэхён думал, что если бы жевал в тот момент, непременно подавился бы её проклятыми костями. Своими костями. Костями своего проклятого языка. Как-то всё сказочно получилось. Распинался на чужом языке о чувствах к нему, как романтично тупая собака перед палкой, безнаказанно торжествуя, потому что Чонгук не должен был ни о чём догадаться, а он мало того, что наверняка уловил суть, так ещё и пришёл в его берлогу заявить, что давно говорит на собачьем. А в кабинете, доктор? А в кабинете вы почему прикинулись дурачком? И почему теперь дурак — я? Почему я такой дурак? И какой у сказки конец? Может, за страдания его наградят, хотя бы пожалеют (свыше), или это андерсеновский оригинал, и тэхёново тело раскрошится в морскую пену? И эта вылизанная квартира, неярко-салатовая скатерть, под искусственным освещением почти жёлтая, и запечённый лосось со шпинатом (который он даже не стал заранее пробовать, чтобы не расстраиваться сразу), и овощной салат, и бутылка красного полусладкого вина, и шёлковая фисташковая рубашка на его слабеющих плечах мужчине действительно ни о чём не сказали. И Тэхён не сказал, потому что незачем. Незачем. Доктор и так уже всё знал. Все эти мелочи его в очередной раз только сильнее убедили в чужой слабости. В чужом диагнозе. Ким ведь и правда почти подавился, едва сдержался, и получился какой-то нелепый рывок вперёд, будто его тошнило. Будто его пнули. — О! Тэхён же у меня тоже специалист по французскому, — Иан кивал, смотря на его профиль. — И что, хорошо знаешь язык? — хрипел Ким. — Ну… на «je t'aime» отвечу, — Чонгук откидывался на спинку стула. — Понятно. Ни хрена не было понятно. Было ли это намёком? Имел ли он грёбаное право искать в его словах двойное дно? А если и так, почему доктор вообще намекал? С чего бы? С какой стати? «Ну что, твой дебют оказался провальным?» — проносилось в голове. Ему становилось тесно в этой маленькой комнате, как давно уже было тесно его озверевшему сердцу в почти раскрошившейся грудной клетке. Предметы шатались и падали на его слабые плечи, ломали кости, но только Чонгук оставался на месте и продолжал молча смотреть на него. Он был эпицентром его мутного взгляда. Эпицентром его мыслей. Эпицентром его страданий. И, казалось, был этому рад. Тэхён в очередной раз чувствовал себя идиотом. «Мне нравится, как вы говорите». Вспоминал по-детски заинтересованное лицо доктора, когда признавался ему в любви. Пока его вынуждали это сделать чоново тяжёлое естество и собственное, еле дышащее, которое просто хотело скинуть эту ношу. Ну конечно, это же было так романтично, это же было так популярно среди тоненьких дамочек из его толстеньких книжек — выпотрошить болеющую душу на чужом языке, и неудивительно, что он на это повёлся. «Ты же не думал, что я настолько тугодум», — считывал он по чужому лицу, но он думал! Он попытался воспользоваться своим несущественным превосходством, только чтобы избавиться от груза, хотя бы так, даже если бы его не поняли, но его поняли, и он не знал, что было хуже. Может быть, не дословно; может быть, Чонгук и не разобрал его книжкиных соплей про потерянность и внутренний раздрай, зато он явно услышал «ты», «смерть» и «любовь», и ему нетрудно было прибавить одно к другому. Если «ты», «смерть» и «любовь» строили фразу, значит, человек ненавидел тебя до смерти, или любил тебя до смерти, или умирал от ненависти к тебе, или умирал от любви к тебе, а это одно и то же. У Тэхёна тряслись руки, он зажимал их бёдрами. Молчание затягивалось, как все маленькие истончённые венки на его шее затягивались петлёй. И морально рогатый Иан не понимал, что происходило. Морально рогатый Иан, утонувший в собственных сумасшедших чувствах, ослепший от них, потерявший банальную бдительность, совсем не замечал того, что происходило между ними. Прямо под его носом. Ответь мне сейчас, думал Тэхён, ответь сейчас, Чонгук. Скажи, нет, скажи, что ты меня никогда не полюбишь, скажи, что даже не собирался, скажи что я к чёрту тебе не сдался, Чонгук. Скажи, что у нас никогда не могло быть и шанса. Скажи, что нет даже никаких «нас», скажи, что мы — лишь очередная привычная драма, одна из тысячи таких же очередных привычных. Скажи, что мы никогда бы не стали исключением, потому что это не по правилам. Но любить тебя — правило, и я должен ему следовать. Но жалеть меня — тоже правило, и ты должен ему следовать. Разве нет, Чонгук? Разве тебе совсем не жаль меня? «Мне жаль», — он кидал взгляд в тёмное окно, и в нём отражалось собственное лицо. И собственные губы шептали ему, как им было жаль. Ты был прав, хотел кивнуть Тэхён, ты всегда был прав. От начала и до конца. Ким прикрывал глаза, всё скакало под веками яркими вспышками. Белый кабинет и белый халат. Теснота за ширмой и ласковые руки, откуда-то извне изначально получившие разрешение прикасаться к бледной груди. Разговоры и чавкающие присоски. Крепкий сон и нервное тело, наконец набравшее немного веса. «Это Сеул на тебя так влияет?» «Это всё доктор. Это всё Чонгук-ши. Он правда хороший». Всегда тёплый салон автомобиля и апельсиновый ароматизатор. Обещания помочь. Принять. Даже если он всё понял неправильно. Впихнутая визитка знакомого психолога, которую Тэхён сразу же выкинул. А что бы он сказал другому врачу? «Я влюблён в того, кто меня к вам отправил. Он посоветовал мне лечиться». Всё крутилось вокруг Чонгука. Всё заключалось в нём. Его жизнь, его болезнь, его смерть. И всё это врача интересовало только из профессионального долга. «Доброй ночи, Тэхён». Они каким-то образом просидели так ещё час. Иан направлял беседу и постоянно накладывал ему еды в тарелку. Её тошнило от той мешанины. Возможно, мужу было нервно. У Кима не было сил его жалеть. У него было желание убежать в ванную и разрыдаться перед зеркалом, тоже выблевать ужин, выблевать эту боль, которую доктор только умножил. Он почти готов был смириться, точно смириться, честно. Признать своё и так очевидное поражение сам, но его в это ткнули носом. Хавай. Жри свою неприступность, свою холёную неукротимость. Пихай в рот это лицедейство и давись им. Пляши в этом цирке дальше — ты никогда не был способен на большее. Папа, мама, Чимин, Иан, Чонгук, Карабас-Барабас, кто ещё виноват, Тэхён? Но это всё ты. Только ты. Ты сам отдался, ты сам это сделал, ты сам это выбрал. Быть куколкой — значит молчать, и ты продал свою свободу за сломанные руки и стеклянные глазки. Ким перебирал деревянными пальцами глупые рюши на скатерти. Уродская скатерть, злился он, уродская тарелка. Уродская жирная рыба, отвратительное вино, гадкий салат, поганое рагу. Паршивая рубашка. Вонючая плита и грёбаные тумбочки. Сраная ванная с её сраными металлическими кранами, пахучим мылом, хлопковым полотенцем и круглым зеркалом. Тупая гостиная и полароид-мудак в толстой рамке. Помойная скатерть! Свет-паскуда и оконное стекло грязное! А в нём — распоследний кретин! И Чонгук… А Чонгук хороший. Чонгук правда хороший. — Да ладно тебе, — мужчина уже открывал дверь машины с водительской стороны, когда Иан внезапно вспомнил, что контейнеры с едой, которой его дополнительно угостили, остались на кухне, — лучше бы Тэхён поел. — Не беспокойся, у нас ещё куча рыбы, — хмыкал Иан. — Я быстро. И тогда они снова оставались втроём. Чонгук, Тэхён и его злобно скулящее сердце. — Ужин был замечательным, спасибо, — пожимали руки. Ким не позволил прикосновению продлиться дольше положенного. — Спасибо, что пришёл. — Спасибо, что позвал. Надеюсь, позовёшь ещё. Скатерть неба блестела сахаринками звёзд. — Так мы теперь… мы с тобой могли бы иногда разговаривать на французском? — прерывал молчание Чонгук. — Зачем? — Я хочу быть как ты. — Зачем. — Мне понравилось, как ты говоришь. Свободно. Я тоже хочу. Тэхён не понимал суть диалога. Он совсем ничего не понимал. Упирался взглядом в открытую дверь машины, в подсвеченный золотистым салон и сетчатый чехол сидения. В чём заключалась его свобода? В очевидном неизлечимом желании быть поглощённым пропастью (и чужими руками). Сначала оно ушло, теперь появилось снова, стоило доктору только поставить ему правильный диагноз. Вот оно что, Чонгук-ши, вы правы. Я болен, Чонгук-ши. Я болен. И мне так хорошо. Ничего страшного, доктор, вещи случаются. Я выучу немецкий, китайский, голландский, итальянский, португальский; я найду язык, на котором вы не говорите, чтобы вы никогда не узнали глубину этой пропасти. Нечувствующие люди от врачей скрывали симптомы, чтобы им не диагностировали рак или любовь, потому что первое дарило свободу, а второе отнимало её иллюзию. Я болен вами. И мне так хорошо. «Доброй ночи, Тэхён». Кое-как он провёл ту ночь. Ворочался в постели, Иан внезапно остался в гостиной, потом выяснилось, что рано утром у него было совещание, и он заботливо не хотел разбудить его громким звонком будильника. Кое-как он провёл день, снова по уши зарывшись в земле, запачкал льняные брюки. Готовил овощной суп, запеканку из индейки, тушил капусту. Расфасовывал по пакетам рыбу и забивал ею морозилку. Ходил по гостиной, вспоминая чоновы движения, и старался наступить туда, где прибредился его след, потом два раза вымывал пол, чтобы чужая призрачная сущность не травмировала его и так истерзанный мозг. И тряпка брызгала в лицо слегка мутной водой, или Тэхён просто рыдал, уже не замечая этого. У него всё время дёргались руки, он разбил чашку из набора, потом, пытаясь собрать осколки, порезал палец. Неожиданно молча, но ощутимо действительно расплакался и, по привычке надавив на глаза, растёр кровь по лицу. А она была всё такой же ярко-красной, бурно выплёвываемой его телом, будто отравленная, и он всё раздвигал рваную кожу шире, не позволяя ей остановиться. Из пореза проглядывалось мясо, Тэхён трудился рассмотреть плесень — где его нужно было починить, чтобы всё стало нормально. Иан испугался его испачканного лица, навыдумывав себе ужасов, потом помог промыть рану, перебинтовал палец, оттёр его щёки и сам убрал разбитое стекло — «отдохни, пожалуйста». Ким заснул в кресле на пару часов, проснулся — продолжил скитаться по квартире и ловить галлюцинации чужого присутствия. Вот здесь Чонгук прошёл к комоду, потрогал рамку с фото, вот этот цветок он особенно долго гладил, и тот, издеваясь, как будто шелестел листьями: «ха! Меня! Не тебя!». А из этой тарелки он ел вчера, её царапала его вилка, и Тэхён тогда полвечера боролся с собой, чтобы не облизать их, но это уже совсем снос крыши — он понимал, только с утра ел из этой тарелки (чистой) кашу и колол этой вилкой (тоже чистой) фрукты. Из его бокала (чистого!) он пил воду и злился, что докторские губы хотя бы чуть-чуть не подплавили стекло, оставляя отпечатки. «Господи, я сумасшедший», — сокрушался в прихожей, приложив ладонь выше дверной ручки, потому что Чонгук так сделал вчера, когда они собирались уже провожать его. Он разбросал по всей квартире свои следы, чтобы Тэхён задохнулся от обезумевшей одержимости. А ближе к вечеру его наконец-то накрыло. Вот так просто, в секунду, а он всё ждал, ждал и ждал подходящего момента. Иан вышел за продуктами, Ким решил вымыть ванну, и когда душевая лейка выскользнула из пальцев, обрызгав его ледяной водой, он зарыдал. Запер дверь, чтобы не найти выхода; чтобы исстрадаться вдоволь; чтобы крик заполнил только эту комнату, как её заполняли вода и холод. Сейчас, он думал, вот сейчас, я поплачу и всё. Он из меня выйдет, меня отпустит. Телу нужно просто выгнать его из нутра, как шлак, как неприжившийся орган, как болезнь. Да, да-да-да-да, я смогу, у меня получится. Я буду первым излечившимся, я буду феноменом, обо мне напишут в газете, папа будет мной гордиться. Грубо растирал пот и слёзы по лицу. Это была уже даже не боль — что-то сильнее, что-то злее, яростнее. Оно клокотало в глотке, почти уже в ротовой полости — рвота, сопли, вопли, рыдания, чувства, невысказанные на родном языке, который он грыз зубами, чтобы кричало где-то помимо грудины. Усталость. «Тэ? Тэхён? Давай успокоимся, ладно?» — взволнованно шептали в зеркале. Он сгибался пополам, обняв руками живот. Ему скажи, скажи успокоиться ему, тыкал пальцем в солнечное сплетение, почему оно так рвётся к доктору? Ты что, не понимаешь, что он тебя не хочет? Не понимаешь, что у него таких, как ты, миллион? Ну, давай, ври, что ты особенное. Ври, что ты — грёбаное исключение. Ври, что тебе повезло, ври, что он любит тебя любым, даже бессильным и сплошь истерзанным. Скажи, что любовь всегда измерялась страданиями, и у нас вышло перевыполнить план, поэтому нас и наградят им. Пожалуйста, ври. И сердце врало. Так горячо и самонадеянно клялось ему, что Тэхён особенный, что он — грёбаное исключение, что ему повезло и Чонгук любит его любым, даже бессильным и сплошь истерзанным. Что им суждено. И он ему верил. Как дурак верил ему, всхлипывая и кивая. Да-да-да. Я нужен ему, я тоже ему нужен. Может быть, не так, как он мне, может быть, не так сильно и безнадёжно, но так и не надо. Чонгук не должен страдать, Чонгук не должен надрывно рыдать в ванной от неизвестности и изнурённости. Тэхён ведь никогда не желал ему своей участи, господи, он никому её не желал! Но почему доктор не ответил сразу? Почему не сказал «я тоже люблю тебя», «я заберу тебя», «я хочу тебя», «je t'aime aussi» или ещё как-нибудь? Разве у них было достаточно времени? Разве Тэхёну не оставалось ещё каких-то два-три года до поглощения пропастью? Разве они не должны были дорожить каждой секундой рядом друг с другом? Ким дорожил. Он растворялся в белом кабинете, растворялся в тёмном салоне его машины, растворялся в негромком, но уверенном голосе, растворялся под его пальцами, растворялся под нафантазированным сильным телом, растворялся в его запахе, а попозже восполнял дефицит намешанной травой в горшках на подоконниках. Он растворялся в нём. И не видел из этого выхода. Или его не было. Или он не искал. И потом: Заткнись, сползал вниз по стенке, будто плевок, ударяя по рёбрам ладонью, заткнись, замолчи, мне и так плохо. Руки тряслись и ими невозможно было за что-нибудь ухватиться: за прежнюю радость, за привычные смирённые будни, за воображённую жизнь, которой у него никогда не было и не могло быть, но её представление держало его на плаву последние четыре месяца. А где что-то пошло не так, он носился по воспоминания, где я что сделал, чтобы у нас не получилось? А могло вообще? Если бы я поступил правильно, если бы я не поддался, если бы не сломался, он бы забрал меня? Тэхён не чувствовал опухшего лица — только безмерную, всепоглощающую тоску, прожравшую его насквозь. И она плескалась внутри, как взболтанное пенящееся море. Скулил в озлобленно-белый потолок, его наводнили трещины, будто тонкие ручейки вен. Ты же хотел. Ты же всегда этого хотел — заглянуть в ледяную бездну, так смотри на себя. Смотри, кем ты стал. Глотай свои сопли и слюни, валяйся в его ногах, как ими же побитая псина, больше ничего не осталось, Тэхён. Больше ничего не осталось. Всё внутри сдавливалось, прессовалось в кубик мусора, его хотелось выплюнуть; выхаркать все бракованные органы, скверное стонущее сердце. И загноившуюся душу — тоже выхаркать. Сгустками чёрной крови, грязи, пыли, докторских обещаний. — Он бы забрал меня? Скажи, пожалуйста, он бы забрал меня, если бы я был другим? — Ким вскидывал голову, пытаясь сфокусировать мокрый взгляд на беспокойном отражении, прижимающемся к стеклу. Его совсем не было видно сквозь пелену слёз, только тёмное расползшееся пятно раскидистых кудрей, отдалённо напоминавшее его самого. «Тогда это был бы уже не ты» — А в чём я не такой! «Я не знаю, Тэхён…» — Но ты ведь сказал тогда… ты сказал, что я не нужен ему, и оказался прав! А как мне стать нужным? Как? — он давился тяжёлым воздухом. Ну почему я тебе не нужен? Ну почему, Чонгук? — Сейчас… я… спрошу сам, — кое-как поднимался на ноги, надавливая на глаза холмиками Венеры обеих ладоней, пытаясь выжать слёзы. Нервно хлопал по карманам, выуживал телефон, моментально разблокировавшийся, и на обоях замечал собственное фото, но не мог вспомнить такой самовлюблённости. Дёргающимися пальцами набирал заученный номер. — Я сейчас всё узнаю. Доктор мне скажет, он мне поможет. «Что-то вы совсем раскисли, Тэхён, мне поставить вас в угол?» — он скажет так. И его голос расползётся по венам, как вероломный, притупляющий сознание вирус, как самая чистая дурь на свете, и мне будет хорошо. А потом вскрытый кровоток выплюнет его толчками, и всё равно — не до конца, потому что он весь во мне. Я весь в нём. И мы неисцелимы. Пальцы на ногах поджимались — он замёрз на холодном кафеле и дрожал, но то было уже от распухшего отчаяния, которому не хватало места в тоненьком теле. От жадной необходимости услышать любимый голос. В трубке раздавались отрывистые гудки, как писк кардиомонитора. — Чем я могу вам помочь, господин Нам? — почему-то шутливо обзывался доктор. И выбивал из Тэхёна остатки вдоха. Он не мог больше дышать — ему было нечем. Он поднимал взгляд к отражению, у того сочувственно поджимались губы. И они стояли так несколько секунд, в глухой тишине пялясь друг на друга. Потом у него задёргалась челюсть от сдерживаемого крика. Доктор говорил: «ты уже чей-то», доктор говорил: «бэушное мне не нужно», доктор говорил: «иди умирай», а Ким был прилежным, послушным пациентом. Он затыкал рот ладонью, но всхлипы всё равно прорывались. Его снова скручивало пополам, он оседал на пол обратно, прижимая грудь к коленям, прижимая к уху трубку с любимым голосом на том конце. Конец… такой бесславный и тягостный. «Тэхён-и», — ласково звали сверху. Хорошо, его душили слёзы, это даже очень хорошо, значит, я действительно не особенный, я переживу, ничего страшного, доктор, хорошо, конечно. Здорово, что вы это сказали, доктор. Здорово, что я это услышал, наконец-то. Озверевшее сердце ломилось наружу. Дай мне поговорить с ним. Дай, дай, дай, я само всё скажу, Чонгук, ты меня слышишь? Забери меня. Вырежи, забальзамируй, повесь брелоком на ключи, что угодно, Чонгук, я твоё. Чонгук, прошу тебя. Чем я хуже всех остальных? Ну пожалуйста, доктор. «Что-то вы совсем раскисли, Тэхён» Он молча глотал рыдания, это было всё, чем он кормил своё тело. Суставы жалобно ныли от скрюченной напряжённой позы, и свободная ладонь скребла по кафелю. — Иан? Что-то с Тэхёном? — встревоженно спрашивал мужчина. Нет, с ним всё в порядке. — Иан? Нет, это Тэхён. — Он сейчас с тобой? Нет, я только с вами, доктор. — Тэхён? Так вот оно что, его тянуло расхохотаться, вот, что чувствовал Иан. Вот, как его рвало на части от беспомощности, невзаимности; вот, как его рвало на части, пока он целовал мой холодный рот, гладил мою холодную кожу и лелеял мою ледяную душу. А Чонгук что? У него какой рот? Какая кожа? А душа? Мне же даже не дали попробовать. Мне даже не дали убедиться, что взаимно — необязательно, или приложится. Доктор бы смог себя пересилить? А я смог? Разве у меня получилось? Мозг взрывался от беспрерывного осознания собственного поганого эгоизма — мне дали попробовать; мне дали убедиться, что обязательно и не приложится, и никто себя не пересилит; что не смог и не получилось. Спасибо, Господи, за это прозрение, спасибо, на губы лезла ненормальная улыбка, вот, за что это наказание. Я понял, Господи, я понял, я всё понял. Господи, сжалься. — Тэхён? Тэхён, что ты там делаешь? — Иан дёргал ручку двери. — Тэхён? — вы узнали меня, доктор. — В чём дело? Я помогу! — в трубке что-то шумело, шуршало, заглушая его слова. Ты мне не помог, ты соврал, Чонгук! Ты соврал, Чонгук! Ты всё только испортил! Люби меня, ну пожалуйста, люби меня, люби меня, люби меня, люби меня, любилюбилюбилюби, ну пожалуйста. Это моё единственное спасение. Ты — моё единственное спасение. — Тэхён, открой дверь, прошу тебя. Я совсем тебе не нравлюсь, Чонгук? А почему? Скажи, пожалуйста, кем мне стать, чтобы тебе понравиться? Мне похудеть? Перекраситься? Я надену голубые линзы, хочешь? Тогда ты меня захочешь? Скажи, пожалуйста, в чём я не такой, как тебе надо? Кем мне стать? Я стану. Тогда ты меня заберёшь? — Тэ? Дверь распахивалась, ударяясь об стену. Так ударялось его безмозглое сердце о скалы рёбер. Его трогали, тянули чужие руки, он не слышал слов. Не разбирал, что муж отвечал доктору, выхватив телефон. Не понимал, почему его ласково гладили по спине, когда надо было бить и пинать за всю эту слабость, недопустимость, за это предательство. «Это пройдёт, пройдёт, Тэ», — тихо нашёптывал Иан, обнимая рыдающее лицо, заставляя уткнуться в его шею хлюпающим носом. У тебя прошло? Он не помнил, в какой момент всё-таки начал блевать, возможно, пока Иан пытался поднять его перекорёженное тело с пола. Он выблёвывал остатки себя, остатки своей безмозглой надежды, продолжая всхлипывать и давиться собственной рвотой. «Тэхён, пожалуйста, посмотри на меня», — из зеркала стучали, хотели разбить стекло. — Тэ, где болит? Тэхён? — Иан продолжал гладить его по спине. Везде. Он скрючивался над унитазом, почти ныряя в чашу головой, пока злопамятное сердце обвиняло его во всём. «Сволочь! Ты всё испортил!» «Тэхён, мы всё исправим, ладно?» — обещало отражение. «Я тебя не прощу! Я сведу тебя в могилу!» Я сам могу. «Тэхён, всё будет хорошо, пожалуйста, верь мне» — Тэ? Поедем в больницу, — мужчина помогал ему вытереть рот и отпить воды из стакана. — В больнице… т-такое н-не лечат, — он заикался, откидываясь спиной на стену, хватая сухими губами воздух. А потом всё накатывало по новой. Странно, у него промелькнуло, странно, что чувствам уже столько времени (пора бы смириться, нет?), но болит всё с каждым днём только сильнее. Я вру себе, будто это привычно, но как можно привыкнуть к тому, что он меня никогда не полюбит? Интересно, когда мне будет тридцать пять, я тоже буду рыдать в ванной, потому что время не притупляет боль? Я доживу до тридцати пяти? Снова ломался. Снова начинал плакать, и блестящие солёные дорожки выстраивались на лице в эстакады и магистрали. Уставшее естество больше ни с чем не хотело бороться. Луна — голографический компакт-диск с записью его снов — сверкала на тёмном небесном пепелище. Дни пролетали кометами. Он насчитал четыре: когда глаза открылись в первый раз, в комнате было темно, а в сгибе локтя кольнуло; потом были слабый свет и промелькнувший подол белой одежды, кто-то трогал его пальцы; в третий раз он проснулся из-за скользнувшего в нос запаха апельсинов — кто-то принёс его крошечное деревце в палату. Он просто спал. Не помнил, как его периодически будили медсёстры, чтобы поесть и хотя бы умыться. Не помнил, как ему меняли постельное бельё. Не помнил, как он вставал на свои переломанные ноги. Не помнил, что к нему приходил кто-то, и он что-то говорил. Не помнил даже походы в туалет. Он думал — все молчали. Так было лучше. Почти совершенная тишина, нарушаемая только писком кардиомонитора. Пустота. Тэхён проваливался в неё, как в желе, как в слои перины, и пух щекотал его кожу. Там хотелось остаться; там было даже лучше, чем в пропасти. Он знал, что это действовали капельницы. Он знал, что это они всех обезмолвили, и его опьянённое сердце тоже заткнулось. Ватная голова, всё тело. Ему давно не хватало такого спокойствия, такого отсутствия. Ким ничего не чувствовал и не понимал, почему оказался здесь, если больше нигде не болело. В нём ничего не осталось — всё съела больничная химоза, а стоило закрыть рот и ей, и он думал — вернётся, но не мог даже бояться. Так лучше. Так проще. Совсем без всего. Шутил в мыслях, что изобрёл противоядие, что ему действительно повезло наконец-то поправиться. Нужно было только напичкать себя препаратами, чтобы отпустило. А потом доктора тоже засасывало в эту алчущую трясину к нему, и они лежали на её дне, как две захлебнувшиеся лодки, касаясь бортами. «Слава богу, ты здесь», — скрипели его сырые доски. И не было ничего, никого, кроме них. Ему нравилась пустота, где был только доктор; нравилось, что тьма подчинялась ему. Он был свободен, закованным в побеги зияющей темноты, она не пускала его чувствовать. Никаких проблем, никакой боли. Тоски не существовало. Были только Чонгук, обескровленный Тэхён и вязкий ил их бесконечной постели. Его маленький мир, спрятанный, захмелевший, безмятежный. Хотел растеряться там. Распасться на клочки чёрной материи, но потерять себя — значило потерять его, а Ким больше не умел существовать без доктора. Потянул его под воду с собой даже в этой околонаркотической иллюзии. Потому что только здесь, в его мыслях, у Чонгука не было никакого выбора. Точнее, был, один единственный, но если вариант один, тогда вариантов нет вовсе. Тэхён всё за него решил сам, и плюнувшая Вселенная («хрен с тобой, на») схлопнулась в герметичный шарик ради всех его дешёвых выдумок про счастливую жизнь и интервью в газете. Выдумок, накачанных опиумом, но реальнее всякой действительности. Я болен. Но мне так хорошо. В четвёртый раз он проснулся, когда подавился песком. Оказалось, его тарахтевший моторчик решил нашныряться досыта, замедляя свои капризные дёрганья, поэтому ему уменьшили дозу успокоительного. Тэхён окидывал комнату прояснившимся взглядом. Белые стены. Белая дверь. Потолок в крапинку трещин. Опущенные молочные жалюзи, но не было белого света — вечер. Или ночь. Он не разобрал. Постельное бельё было нежно-розовым. Небольшая лампа в углу отбрасывала тень на белое кожаное кресло напротив. На дремлющего в нём доктора в тёмных брюках и белой футболке. И в смешных тапочках. Он подпирал щёку ладонью. И здесь не было никакой ошибки. Чонгук спал с ним, может, не во всех желанных смыслах, но это ведь тоже был какой-никакой акт доверия. Тэхён размышлял, можно ли было к нему прикоснуться сейчас? Доктор сидел совсем близко, протяни руку — возьми, но она запуталась в шнурках капельницы. Попробовал пошевелить пальцами, но не почувствовал движения — только увидел. Ещё раз, и снова ничего. Длинные крючки сгибались, как ветки-рабы склоняются перед ветром, но им хотя бы больно, а Тэхён не улавливал даже покалываний. Под конец седьмой минуты безуспешных попыток он притуплённо заволновался, решив, что руку ампутировали, а испуганный мозг подсовывал ему бутафорию; или она начала отказывать и её скоро ампутируют; или её вообще никогда не было. Господи, он скрючивал эти пальцы вокруг чонгуковой ладони! И они же скреблись по ледяной кафельной плитке, цепляли ногтями швы, пока всё его естество корчилось от бессилия, слушая чужой голос. Он же не мог выдумать и это. — Чонгук, — тихо звал Тэхён почти шёпотом, — Чонгук? Мужчина медленно открывал глаза, вероятно, подумав, что ему послышалось, но потом натыкался на трусливый взгляд, подскакивая к больничной койке с тонким журавлиным телом на ней. — Тэ? Что? Где больно? — он нервно осматривал его полусонным взглядом, чуть наклонившись. — Не чувствую… руку, — еле слышно шевелил пересохшими губами. Чонгук обращал внимание на дёргающиеся пальцы и подхватывал его ладонь, усаживаясь на край постели. — У тебя анемия, такое бывает. Доктор бессмысленно растирал его кожу, бесполезно массировал, иногда поглаживал тыльную сторону, а Тэхён ужасался отсутствию реакции на чужие прикосновения. Он читал про анемию — такое могло длиться неделями. Нет, думал он, нет, пожалуйста. Даже если бы кожа пластами валилась с него от чонгуковой близости, даже если бы она расползалась язвами, он бы пришивал её обратно, латал и латал свои дыры, лишь бы не существовать без его тепла. Пожалуйста, не лишай меня хотя бы этого. Оно было по-прежнему. Никуда не делось. Больничная химоза им подавилась и выплюнула всё обратно, не заглушила, а он-то боялся проснуться свободным. Здоровым. Тэхён сжимал его руку в ответ, совсем не чувствуя, но истосковавшемуся мозгу было достаточно просто знать, что он хотя бы пытался; что в этом не было его вины. Хотел ведь вытурить доктора из нутра, как болезнь, а теперь просил всё обратно, потому что Чонгук составлял целую его суть, его сущность, какой бы невыносимой она ни была. Он проснулся смирившимся. Пришёл к выводу, что любая его попытка руководить собственной жизнью приводила к страданиям. Его научили ходить в больницу, говорить на французском, считать дни, писать эсэмэски, копать землю, как червяк, но этого почему-то не хватило на счастье. А кто бы ему продал его за эти гроши? Его ведь было принято искать везде, как металл на пляже. Хорошо, он думал, я буду искать счастье в больничных палатах, провонявших спиртом, в толстой амбулаторной карте, в квадратных метрах съёмной квартиры, которая слышала мой крик, в молчаливых цветочках на балконе, потому что это всё — уже моё, мне не нужно за него бороться. А в Чонгуке нет и не будет ничего моего. Я не выстою войну за него. Против себя же точно не выстою. Решил больше ничего не выпрашивать даже мысленно (хотя бы попробовать) — то чревато расшатать себе психику, а она уже просунула голову в петлю, ей много было не надо. Подозревал, что относительное безразличие по этому поводу всё-таки оформляла ему капельница, но главное — придумать план, следовать ему уже было делом десятым. А план был такой — просто жить. Ну, существовать сколько осталось. Назначать приёмы у доктора (просто чтобы видеть его, но на встречи в неформальной обстановке он вряд ли бы снова решился), честно глотать прописанные таблетки, пересаживать цветы из горшка в горшок, смотреть телевизор и читать газеты, завидовать морю («свободное»), иногда звонить отцу («как дела? Как там твоя новая семья? Ты всё так же здоров?»). Больше не было никакого смысла дорожить общественным одобрением — он умирал, пока лениво, но попозже ему развяжут руки, и боль разъест внутренности. Больше не было никакого смысла идти против себя и жалеть Иана. Он хотел развестись, получить свою долгожданную долю порицания и проклятий, потом — покоя. Даже если он заключался в смерти. Ему стало не важно, что скажет на это Чонгук. Что он скажет? Сердечно попросит остаться, потому что тоже пожалеет. Они не умели по-другому, почти никто не умел. Кто-то один беззаветно (безответно) любил, другой — только жалел, а Тэхёну не нужна была его жертва. Он сам прошёл через это, и его тошнило от мысли стать доктору ненавистным за отобранную свободу. Чонгук был гарантом его субтильного существования, гарантом его неизбежной кончины он тоже был, но ему необязательно знать об этой приписке. Тэхён бы наврал ему, что достаточно просто видеть, слышать его, знать, что он есть и дышит. Наврал бы, что они — особенное исключение, что им не обязательно сходиться, чтобы поддерживать кимову жизнедеятельность, наврал бы, что доктор никогда бы не стал причиной его смерти. Он всегда был причиной его жизни. А тут бы ведь даже почти не соврал. Вселенная просто не дала им шанса. Такое случалось сплошь и рядом, они не могли быть первыми. Звёздам и солнцу просто покоряются, с ними мирятся, никто не ловит их сачком в банку, в свой крошечный мирок. Им там не место — они неприручаемы и ни на что не променяют небо. — Как только придёшь в себя, сразу начнём лечение, — говорил доктор, уложив его ладонь на своё бедро. — Ладно. — Хочешь пить? Или есть? В туалет? — Пить. Чонгук помогал ему приподняться, удобно усесться и держать стакан. Следил, чтобы он не спешил и не подавился, а когда Тэхён всё выпил и отставил стекло, доктор подцепил пальцем каплю воды с его подбородка. Ему стала неприятна такая полузабота. Он засчитал её за почти издевательство, может быть, ненарочное, но доктору не жаловаться на слабоумие — он же давно всё понял и усердно принялся за сочувствие-терапию, только она не излечивала. Давала отсрочку. — Чонгук, я не парализованный и не инвалид, — почему-то огрызался Ким. — Прости, я волновался за тебя, — Чон скользил по его лицу взглядом, стушевавшись. Да не надо, господи, оставь меня. — Не нужно. Я в порядке. Никогда не оставляй меня. — Ты меня очень напугал, Тэхён. Ну да, а я-то на райском пляже отдохнул, злился он. И даже не понимал почему. За что на Чонгука злиться? За какие такие грехи? Как будто он мог себя пересилить. Но доктор говорил как все. «Ты меня напугал, Тэхён», «я за тебя волновался, Тэхён», наверняка попозже скажет: «нет ничего, что стоило бы таких терзаний, Тэхён», и не было никакой киношной особенности в его словах, как если бы любовь действительно выделяла одного человека из всей серой массы остальных. Все вокруг знали, как надо и не надо. Один Ким сидел на больничной койке перед своей первой и последней самой большой любовью и не знал ничего. Воспринял чужие слова в штыки, упрёком, доктор ведь уже знал всю подноготную его случившегося межрёберного скандала и всё равно не видел причин для такой трагедии или вовсе винил его за то, что доставил хлопот. Словно Тэхён сам всё это выбрал. — Je suis désolé. Мне правда жаль, Чонгук, что у нас всё так вышло. Извини, что ты такой хороший. Извини, что случилось влюбиться в тебя. Мне жаль, что я мучаюсь. Извини, что у меня есть муж, который вряд ли без меня выживет. Извини, что я не выживу без тебя. Прости, что мы родились в такой вселенной. Мне жаль, что ты никогда меня не полюбишь. Правда жаль, Чонгук. — Тэ… — Замолчи, Чонгук, — он укладывался на спину обратно и смотрел в потолок. Его колотило от этой формы собственного имени, когда её произносил Чон. Даже капельница уже не справлялась. — Что произошло? — Оставь меня. Никогда не оставляй меня. — Скажи мне, что произошло, — настаивал доктор. — Я уже всё тебе сказал. А спустя пять дней разорванным валялся на ледяном полу и рыдал сукой. — Тэхён, я не поним… — Я люблю тебя, Чонгук. Или уместнее будет сказать «я тобой болею»? — он не хотел видеть чужое недрогнувшее лицо, поэтому заранее отвернулся. — У тебя не выйдет это вылечить, извини. Ни у кого не выйдет. И я разведусь с Ианом — у меня больше нет никаких сил переть против себя. Не позволю ему смотреть, как я умираю из-за… другого человека. А для тебя просто стану первым на практике. — Умираешь? Что ты несёшь? Кто даст тебе умереть? — зато он слышал его взволнованный голос. — Мне твоя жалость никуда не упёрлась. Благодарю, думал он, что не стал заострять внимание на том, что я люблю тебя. Большое спасибо, Чонгук. Типичный врач — куда важнее было оставить пациента в живых, даже если он так мучался. А как же гуманность? Доктор, а как же сочувствие к немощным? Жизнь строилась на гармонии, а если её не было, то это была не жизнь уже вовсе — скитание. Кому от него было легче? Мне? Мне будет легче, доктор, если ты уйдёшь из этой грёбаной палаты и дашь мне заклевать себя мыслями. Или если ещё побудешь со мной, пока я не усну. Пожалуйста, Чонгук, уйди. Пожалуйста, никогда не оставляй меня. — Я не собирался тебя жалеть, — доктор хотел прикоснуться к нему, но Тэхён отдёрнул руку. Господи, орало внутри, как ты смеешь так поступать?! Как ты смеешь так разговаривать с ним?! Возьми его руку! Уткнись в его шею носом, пока тебе разрешают! Дыши его близостью, пока он рядом! Как ты смеешь?! Всё, что тебе нужно, всё, из-за чего ты до сих пор жив, есть только в нём! — Ну, иди пожалей кого-нибудь ещё. У тебя полно нуждающихся. — Тэхён… — постельное бельё шуршало из-за его движений, но Ким перебарывал тошнотворное желание повернуться. — Тэхён, мы с т… — Когда меня выпишут? — Думаю, послезавтра. Тэ… — Уйди. Никогда не оставляй меня. — Ты дашь мне сказать хоть что-нибудь? — теперь уже злился доктор. — Нет. Я хочу спать. — Я приду завтра. И мы поговорим. — Угу. Жду не дождусь твоего милосердия. Полночи он думал, слава богу, что Чону было всё равно на его чувства. Значит, не придётся отговаривать его быть достойным членом общества. Слава богу, шептал он, что ты меня не любишь и не жалеешь. Слава богу, что ты меня не любишь. Потом он переворачивал подушку сухой стороной и пытался уснуть. Потом он думал, а почему доктор вообще дремал в его палате. У него было дежурство? Он всегда снимал халат на дежурстве? Зачем? Почему врачи носили белую форму, если все до одного были запятнаны? Чонгук, например, был запятнан его непотребной любовью, но это частный случай, только между ними. Ещё, конечно, знал Чимин, но он — могила. Господи, он расхохотался с этого каламбура! Боже, не забирай ещё и Чимина, прошу тебя. Не то чтобы им всем не грозила смерть, вопрос был в чьём-нибудь первенстве, конечно, но если Тэхёну повезло бы взять золото, Пак бы обязательно обвинил в этом Чонгука, поэтому он — могила до первой крови, а Чонгуку нельзя быть отвергнутым обществом. Он этого не заслуживал. Тэхён не знал, что делать. Он тренировался говорить доктору «нет» и «не нужно составлять мне расписание, когда я могу приходить повидаться с тобой и напитаться твоим запахом, чтобы прожить ещё один день». Тэхён же хотел элементарной гармонии, даже если она предшествовала простой человеческой смерти. Бесславной смерти от чувств, прогрызших кишки. Но получал только противоречие всей своей жизни. Жить с Чонгуком (заставить его, упросить) — грёбаный самообман перед смертью; жить вдали от него (не решиться упрашивать) — адская мука смерти; просто жить (окончательно смириться) — зачахнуть, как цветок без воды; умереть (решиться) — потерять его насовсем. И не было никакой золотой середины. Утро раскатывало блестящий солнечный блинчик по лазурной столешнице неба. — Давай разведёмся, — с порога заявлял он Иану, и тот остолбенело пялился на него пару минут, забыв закрыть дверь в палату. — Ты в себе? Мужчина подтягивал сползавший с плеч халат и проходил в комнату, тяжело сглатывая. Он поглядывал на отставленный штатив капельницы и чужую перевязанную в сгибе руку. Как будто с препаратами Киму закачивали обговорённую дозу жалости, но внезапно всё прекратилось, и её уровень в крови упал до нуля. Тэхёна больше не пичкали успокоительными, видимо, поэтому он стал сомневаться в его желательной адекватности. Тэхёна больше не пичкали успокоительными, именно поэтому сам он перестал сомневаться в своей неотъемлемой свободе. Он принял решение прожить оставшееся время в одиночестве, оно и так светило ему в связи со всеми иановыми обстоятельствами жизни и смерти, чонгуковыми обстоятельствами безграничной безответности, так что он не долго раздумывал на этот счёт. — Вполне. — Что ты городишь, Тэхён? Это не смешно. Ким видел, как напугано вздымалась его грудь, снова сталкивая с себя докторскую форму. Иану не шёл белый халат. Никому в этом мире он не шёл так, как Чонгуку. И весь этот мир пытался его спародировать, пытался обмануть Тэхёна, своровав чужое амплуа. Как будто заботливо, мол, вот, погляди, почти такое же. — Я хочу развестись с тобой, Иан. — Ты это когда решил, вчера в полубреду? Или пять дней назад, пока я вёз тебя в больницу из-за истерики? — мужчина ставил на прикроватную тумбочку пакет с фруктами. Ещё он принёс цветы — композиция тюльпанов в красной шляпной коробке. Иан вёл себя беззаботно. Деланно. Усаживался на край его постели и выуживал из пакета какую-то еду, принимаясь что-то с ней делать. Тэхён смотрел на его сосредоточенное лицо и силился понять чужие чувства. Он не винил его в не то чтобы нарочной — вырвавшейся колкости. Ким принимал его помощь безвозмездно, не как плату за нахождение рядом и всю эту смиренность, мол, вот, ты просто будь со мной, ладно? Мне больше ничего и не нужно, а я буду любить тебя даже если ты станешь ссать под себя, потому что я тоже не выбирал это. Но если попытаться подумать логически, чем всё это ещё могло быть, помимо грошей за свободу? Тэхён хотел отречься от скользнувшей в мозг истины, что он продал право выбора дешевле грибов, потому что никогда по-настоящему не был с Ианом. Он никогда с ним не был. Но то, что муж защищался, было вполне естественно. Тэхён же тоже не сразу принял чонгуков отказ, но всё равно ведь смирился, потому что в конечном итоге ни у кого из них никогда не было никакого выбора. Раньше было хотя бы время, но теперь даже его не осталось. — Я благодарен тебе за помощь… — Это не благодарность. — …но я ни о чём тебя не просил. — Не желаю больше ничего слышать. Это мы тоже вылечим. Ешь, — мужчина протягивал ему дольку мандарина, всё ещё пялясь куда-то вглубь пакета. — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? Завтра я подам документы на развод, — он отстранял его руку. — Тэхён… — Завтра я подам документы на развод, — повторял Ким, спуская с постели ноги и обуваясь в чонгуковы… в чонгуковы тапочки… Почему здесь осталась его обувь? Он был здесь рано утром? Пока Тэхён спал? Что он делал? К чему он прикоснулся? Где остались его следы? Ким отходил к окну, поднимая жалюзи. Дети радостно визжали в песочнице, грея макушки на солнце. — Тэхён… как же… — слышалось позади вместе с шуршанием. Спустя несколько секунд он ощущал чужие руки на плечах. — Тэхён, я ведь… я ведь всё для тебя… всегда. И в тот раз я так волновался, я же ведь… Тэ… мне ничего не нужно, правда. Ничего страшного, еслитынелюбишьменя, ну, то есть… это нормально. Все так живут. — Я не могу так жить. — Тэхён, я умру без тебя, — он утыкался лбом в его выступающие шейные позвонки. — И я умру без тебя. И с тобой умру тоже, — и без него. И без него тоже умру. — Не говори так. Пожалуйста. Что посоветовал доктор? — Что? — Тэхён вздрагивал, дёрнув головой, сбрасывая с себя чужие ладони. — Чонгук же дал тебе номер психолога. Что он тебе сказал? У тебя депрессия? Тебя перенаправили к психиатру? Тэ, мы всё вылечим, я буду с тобой до конца, я обещ… А-а-а, вспоминал Ким, это ты про ту пятницу, когда пришлось сказать, будто мне нужно к мозгоправу, а на самом деле я четыре с половиной часа промотался по городским рынкам, чтобы найти самые красивые куски лососины и овощи с блестящей кожурой? Ты мне поверил тогда? Так я соврал, Иан. Я тебе соврал. — Господи, да оставь меня в покое, Иан! Оставь меня! — он поворачивался и отталкивал его, упираясь поясницей в подоконник. — Я устал, понимаешь ты или нет? Я не люблю тебя, я не хочу жить с тобой из жалости или из чувства долга, я устал жертвовать собой, и это не «ничего страшного». Сколько это должно продолжаться? Я сожалею, что тебе достался я, извини, пожалуйста! Я никогда бы не стал причиной твоего счастья, потому что нет его, нет счастья, ты слышишь? Или оно так редко, и нам просто не повезло, понимаешь? Нам просто не повезло, Иан. Мы среднестатистические, мы не особенные. И умрём в любом случае, рано или поздно мы умрём, Иан. Все умирают, и нет никакого смысла оттягивать этот момент. Нет никакого смысла посвящать кому-то свою смерть. Тот смотрел на него как-то потерянно, побито, но ничего больше не имело значения. — У тебя нет права решать за двоих, — шептал мужчина, впиваясь в него взглядом. — А какие права у меня вообще есть? — Я никогда ни к чему тебя не принуждал. — Правильно. Я сам себя принуждал, и в этом вся проблема. Тэхён закрывал глаза, слушая отдаляющиеся шаги. В конце концов Иан всегда знал, что его повёрнутая одержимость вила из Тэхёна верёвки. Болезнь. Брак был вскормлен жалостью, но она тоже не вечная и всё равно однажды проиграла бы эгоистичной человеческой натуре. — Я приду завтра, ладно? Поедем домой, в Инчхон. — Нет, не придёшь, — он шевелил пальцами ног в чужих свободных тапочках, обняв себя руками. — Я останусь в Сеуле. — Тэ… — Если ты не дашь мне развод, встретимся в суде. Он уже подготовился к тому, что при таком исходе придётся объяснять причину. Хотя и необязательно будет называть имена, Иану хватит ума догадаться обо всём самостоятельно. Но это тоже уже не имело никакого значения. Тэхён заболел, и Иан должен был его понять. У него действительно наконец появилась настоящая причина, помимо тупой человеческой хотелки быть самому себе хозяином (однако). Но если никто не препятствовал разводу, значит, это было обоюдное решение. Даже те, кому диагностировали любовь, могли выбрать смерть. Тэхён тоже мог. Это несказанно его радовало. Три года, он думал, грёбаных три года не мог найти у себя яйца, чтобы наконец-то всё это закончить, а надо было всего лишь раздробить душу для другого человека, подготовить ему местечко, и потом сидеть со сквозной дырой в грудине, потому что он не хотел жить в этой изгвазданной лачуге. Тэхён не чувствовал себя предателем. Впервые. Впервые он сделал выбор в свою пользу и ощущал только огромное свинское удовлетворение. Как будто по барабану, будет ли с Ианом всё в порядке хотя бы какое-то время, будет ли он там живой хотя бы какое-то время, потому что Ким знал, что не будет. И его разломает сразу же, может быть, уже к вечеру, когда он поймёт, что всё взаправду закончилось. Чуть-чуть побуду эгоистом, недолго. Он лежал в постели, разглядывая потолок. Зато теперь всё так, как я хочу. Почти. Чонгук не объявлялся весь день, и Тэхён маялся всё это время, вздрагивая от каждого шороха за дверью. В обед пришёл Чимин, и его слёзно упросили остаться до вечера, потому что элементарно боялись предстоящего разговора (а там уже можно было прикинуться спящим). Пак приехал из Инчхона и едва не выкрутил ему уши за то, что тот так напугал его. Он протащил в палату роллы, три пачки сухариков и бутылку колы, запер дверь, и они уселись на полу, уминая всю эту контрабанду. А когда медсестра пришла проверять Тэхёна и стала ломиться в комнату, Чимин вынудил его крикнуть: «я голый!». Они хохотали, закрывая рты ладошками. Пак пролил на себя газировку, и один ролл развалился в его баночке с соевым соусом, поэтому ему пришлось доставать куски риса пластиковой ложкой. Тэхёну было хорошо. Ему было так хорошо и спокойно, совсем как раньше, и хотелось остаться в этом моменте, навсегда зациклиться, чтобы Пак бесконечно проливал на себя газировку и выковыривал рис из соевого соуса палочками, а потом плевался и брал ложку. И между ними стёрлись бы все полулюбовные-полубольные трагедии, исчез бы этот тип гадкого понимания, когда вы проходите одно и то же, делите страдание, но то незатейливо умножается на два. Сердце молчало. Киму было странно совсем не слышать его колкостей, он думал, может, смирилось. Могло ли такое быть? Могло ли оно наконец всё осознать? Он не понимал. Наверное, стоило спросить доктора. Когда Тэхён объявил другу о разводе, тот просто кивнул и подпёр щёку ладонью. Долго что-то высматривал на его лице, а потом совершенно серьёзно предложил ему: — Переезжай к нам с Джаин, а? — Хочешь наблюдать за течением моей смерти? — Ким отпивал из бутылки и улыбался, словно это была просто шутка. — Нет, я… — у Пака в сожалении кривилось лицо. — Я… бы просто был с тобой рядом. Ну, знаешь, как настоящий друг. Всё попортилось как будто после всех наших свадеб, и я думал, что мы отдалились, но мне никто не был ближе тебя, Тэхён. Никто, даже Джаин. Мне плохо от одной мысли, что ты так измучен, а я понятия не имею, как тебе помочь, как тебя спасти, но мне так хочется… так хочется, чтобы ты был счастлив, Тэхён. — Чимин, я люблю тебя, — на случай, если не успею сказать. — Я тоже, — он подползал к нему, кидаясь обнимать тонкое тело, — я тоже тебя люблю, Тэхён, ты самый лучший, ты заслуживаешь всего самого лучшего, — шептал в плечо, шмыгая носом, — мы со всем справлялись раньше, справимся и теперь, плевать на мою бесчувственную Джаин и на твоих твоих тупых мужиков, мы им всем ещё покажем! — чмокал его в щёку. — Мы с тобой всё равно особенные, по-своему, ну, знаешь, как Дрисс и Филипп. — Кто? — Тэхён хихикал, тоже утыкаясь лицом в тёплый уголок плеча. — Жопа! Ты забыл мой любимый фильм! — его несильно хлопали по спине. — Не забыл, как я мог, — он крепче обнимал его в ответ, и они задерживались так на пару минут. В его руках он совсем расслаблялся и понимал, что всё было не так уж и плохо. Чиминовым рукам можно доверять, думал он, только им можно доверять. Иановы тянули к себе насильно, в чонгуковых он чувствовал подвох, а в чиминовы падал сам, потому что Пак был единственным человеком, что ни разу не сделал ему больно. В этом и заключалась здоровая любовь — не делать друг другу больно. Но мир поощрял другую. Ким считал Чимина особенным, таким же ощущал себя для него, и был бы рад, если бы этого всего ему вполне хватило на счастье, но сердце просило ещё чего-нибудь, ещё кого-нибудь. Может быть, прогнулось под установки тупоголового общества, будто он обязательно должен был делить с кем-то и своё тело (помимо души). Или Тэхён действительно страшно болел доктором, и не было никакой неестественности в том, что ему хотелось делить с Чонгуком своё тело? — Представляешь, если бы дружеская любовь тоже была невзаимной. — Ладно, и кто бы в кого вдружился? — хмыкал Тэхён. — Естественно, ты в меня, — Чимин шкодливо ухмылялся. Пак в очередной раз убедил его в необходимости верить себе, любить себя, дорожить собой, потому что только себе ты и будешь нужен всегда, Тэхён, а остальные хотят тебя, только пока ты делаешь, что тебе скажут. Назвал доктора дураком и уточнил, был ли Ким уверен, что всё так безнадёжно, спросил ли он об этом непосредственно доктора, Ким ответил, что он был уверен заранее, а Чонгука спрашивать было необязательно, и сам оказался дураком. — Так не делается, Тэхён. Если ты хочешь что-то узнать, надо разговаривать, в конце-то концов. — О чём? Чонгук меня не любит. Только жалеет, а оно в разы хуже. — Он хоть раз тебе об этом сам сказал? — Нет. Обойдусь. — Тэхён, какого чёрта, ты ведёшь себя как ребёнок. — Ты сказал верить себе. — Да я не то имел в виду! Почему ты додумываешь за других! — Джаин тебе гов… — Сотни раз, чтобы я не забыл, — Пак быстро перебивал его, сжимая челюсти. — А можно забыть? — Нет, если тебе хоть раз об этом сказали, — осуждающе отвечал Чимин. Потом он чуть-чуть остыл и решил, что во всём было виновно тэхёново воспитание в недостатке любви. Прабабка Чимина была одной из тех заоблачных благословлённых, поэтому у него какое-то время перед глазами имелся хороший пример «как надо», ещё он полдетства вешал Киму лапшу на уши, что такое передавалось через два поколения. — Ладно, Тэхён, я понимаю, — он скрещивал на груди руки, — люди растят себе подобных. Если сами не видели душевной близости, то и тебе её не покажут, но это же не значит, что её вовсе нет. Ты в курсе, как человек узнаёт, что дорог или не дорог другому человеку? Он разговаривает с ним, они вместе всё обсуждают, Тэхён, обязательно приходят к какому-нибудь выводу, а не кроссворды разгадывают. Может, у вас с доктором всё куда проще и слаще, а он просто нерешительная стесняшка. — Что ты несёшь, Чимин… — Я говорю, что никогда нельзя исключать свою исключительность, — он нежно ему улыбался. — С какой стати нам с ним быть исключением… — Но кому-то же надо им быть. Тэхён мысленно благодарил друга за этот разбор полётов. Не то чтобы он сильно его воодушевил, но то было всяко лучше, чем если бы Чимин тупо согласился с ним, мол, да, он тебя реально не любит, ну и дела, капец. Боль хотела, чтобы её отрицали — так ей позволяли разойтись на полную катушку и попозже загрызть надежду, а лелеять её у него больше не было сил. Ближе к вечеру Тэхён нехило набрался смелости и даже решил, что даст Чонгуку серьёзный отпор («не любишь? Да мне тоже тогда наср…», хотя Чимин перед уходом уговаривал его нормально поговорить с доктором). Но, стоило небу скептично закатить на это свой единственный блестящий глаз, весь бычий запал испарился, а как только ручка двери жалобно взвизгнула, оповещая о посетителе, Ким и вовсе задрожал. Чонгук заявился в половину двенадцатого ночи. Весь измотанный, Тэхёну показалось даже нервный. Ким едва удивился — у доктора весь день пролетел в суматохе. Какая-то важная тяжёлая операция, к которой сначала долго готовились, а сама она шла почти шесть часов (это он тайком разузнал у медсестры, когда они с Паком выходили прогуляться по больничному дворику). — Привет? — робко говорил он мужчине, садясь на постели, а потом всё же поднимался на ноги. Сердце колотилось в рёбра. По-прежнему рвалось к нему, жалкое. Они были напротив: оно и Чонгук, любовь всего его крошечного, кровавого, измученного естества. Красивый до безумия в этой своей медицинской форме — в белой футболке, тёмных брюках из какой-то шумно шелестящей ткани и смешных серых тапочках (уже других по понятным причинам) — чуть-чуть взъерошенный с мокрыми прядками у висков, наверное, успел принять душ. Доктор устало кивал, его взгляд скользил по худому телу, по стенам палаты в тусклом свете винтажной Америки, по смятой постели, ненадолго останавливался на тюльпанах в шляпной коробке, отставленных за маленькое апельсиновое дерево, а потом цеплялся за торчащий из мусорки уголок розовой упаковки. Мужчина соображал недолго: — Кто разрешил тебе есть сухарики? — раздражённо спрашивал, поднимая на него глаза. Хмурился. Он выглядел так изнурённо, что Тэхёну по-дурацки захотелось обнять его. Обмотаться вокруг доктора спиралью, пригладить его торчащие прядки волос и вместе улечься на эту узкую больничную койку, может быть, она стала бы их бедной пристанью. Не знал, куда деть руки. Они тряслись и холодели, как и ноги. Он очевидно боялся доктора. Его слов или действий, или молчания, бездействия, чего-нибудь, всего сразу, что непременно бы его раскромсало. Думал, нормально, это нормально — сильнее врагов своих люди боятся только любимых, потому что первые не знают, где болит сильнее всего, и бьют наугад. А любимые знают. И бьют без промаха. Ждал. Винил себя за то, что так невовремя вывалил на Чонгука все свои болячки, и в итоге тот стоял сейчас здесь вусмерть уставший. Вместо того, чтобы поехать домой и нормально отоспаться, пришёл к нему выяснять отношения, а оно ведь могло подождать, и Тэхён бы тогда успел спрятать все эти шуршащие упаковки и эту откровенную нужду в нём. Попробовал бы. — Они были с сёмгой, — пристыженно отвечал он, царапая ногтем шов штанины на бедре. — Зубы мне не заговаривай, у тебя сердце, если ты вдруг забыл. Да нет же, Чонгук, оно давно у тебя. Может, ты забыл? Он не понимал, почему доктор тянул с точками. Скажи, думал он, скажи: «я тебя не люблю». Скажи, Чонгук, это ничего страшного. Ничего страшного, еслитынелюбишьменя, я давно это принял. Скажи: «извини, дело не в тебе». Но вот оно, во мне, Чонгук, глубоко во мне — я сам тебя выбрал. Я выбрал приехать сюда, я выбрал твой кабинет, выбрал твои руки — они мне понравились. Извини, Чонгук, дело не в тебе. Я сам виноват. Скажи это. Пожалуйста, никогда не говори мне этого. У него промелькнула мысль сбежать, то есть остаться — в относительной неизвестности. Не лучше ли было вскормить последнюю надежду, что доктор действительно оказался просто «нерешительной стесняшкой», а у Тэхёна по-прежнему был штамп в паспорте? Между ними нашлось слишком много всяких нюансов. Он бы списал всё на них, дал бы себе чуть-чуть кислорода, будто там было что-то, помимо его элементарной ненадобности. — Это такой бунт? — Нет. — А что тогда? — Просто сухарики, — глупо мямлил Тэхён, опустив взгляд. Пялился на чонгуковы тапочки, в круглых дырках которых виднелись собственные поджавшиеся пальцы. Господи, он не смог их снять! Не смог! Они за весь день приросли к ногам. Он в них по палате намотал мили. — Иди сюда, — спустя какое-то время звал Чонгук. Ким мотал головой, и тот решительно подходил сам. Тэхён насчитал пять его шагов, и между ними остался ещё примерно один такой же до столкновения грудными клетками. — Как всё прошло с… с тем человеком, которого ты оперировал? — он попробовал перевести тему. — Порядок, — чужие слова падали на макушку, как снег. — Хорошо. — Сомневаешься во мне? Сомневался ли Ким? Вряд ли. Был ли он вообще хоть когда-нибудь в чём-нибудь уверен? Молчал. — М, Тэхён? Посмотри на меня, — просил доктор. Задышал чаще. Ну вот… — Не буду. — Не будешь смотреть на меня? — хмыкал Чонгук. Что смешного?! — Нет. И спустя несколько секунд мужчина сделал тот единственный оставшийся шаг вперёд, проскользнув одной рукой по тэхёновой спине, а второй зарывшись в густые кудрявые волосы, прижал шмыгнувший нос к своей шее. Провернул всё это в секунду, исключив для Кима всякую возможность его оттолкнуть и отойти. Как будто он хоть однажды пытался. Тэхён среагировал тут же — обнял его в ответ. Господи, он не мог иначе! Не мог! Он бы ни в жизнь Чонгука не оттолкнул. Уложил ладони на его лопатках, шумно дыша в тёплый уголок плеча. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, люблюлюблюлюблю, так люблю тебя, Чонгук. Я люблю тебя. Ему было так жаль, что его дрянное состояние вынуждало мужчину пересиливать себя, обниматься, массировать кудрявый затылок, поглаживая второй рукой спину. Быть здесь. Возиться с ним как с ребёнком. Что же он натворил? — Не нужно, Чонгук. Отпусти меня, — шептал ему прямо под кожу, не имея сил отлепить от неё губы. Противоречиво приклеивался к любимому телу теснее. — Не нужно что? — доктор укладывал щёку на его голову, мерно дыша. — Жалеть меня. — Тэхён, — цыкал он, — а меня ты пожалеть не хочешь? Я шесть часов проторчал в операционной, устал как собака и есть хочу, а ты мне даже сухариков не оставил. — Мы ещё роллы ели, — зачем-то уточнял Ким. — Ты последняя задница, Ким Тэхён! — возмущённо шипел он. — Совсем страх потерял? Роллы в больнице! Тебе тут курорт, что ли? Вот бы он замолчал, думал Тэхён, вот бы он никогда не переставал говорить. Ему было так плохо, ему было так хорошо с ним. Его рвало на части. От необходимости, от нехватки, от переизбытка, от боли. От невозможности. Как сложно было принять, что время бежало дальше, не останавливалось. Они жили, старели, умирали, Тэхён умирал быстрее нормального, всё шло вперёд, а он хотел остаться здесь, в этом моменте их первого объятия с Чонгуком, которое наверняка станет и последним. Наверняка оно последнее, и нужно было запомнить его до мельчайших деталей, поэтому Ким утыкался в тёплую шею носом, пока ему разрешали. Дышал чоновой близостью, пока он был рядом. Всё, в чём он нуждался, всё, из-за чего до сих пор оставался жив, было только в докторе. Всё было в нём. Неисправимый моторчик тарахтел гулко, они оба его слышали, Чонгук даже чувствовал. И в какой-то момент он наконец начинал отстраняться, Ким решил — вот оно. Сейчас. «Я не люблю тебя, Тэхён». — Стучится, — а доктор только прислонял ладонь к его груди слева, — маленькое. Ему тоже меня не жаль? У него всё внутри взвывало, всё сдавливалось, всхлипывало, лицо кривилось от саданувшей тоски, и крик просился наружу. Но Чонгук затыкал его рот своими губами. В какой-то момент. Тэхён совсем не улавливал. Снова отвечал ему моментально. Господи, конечно он ему отвечал! Он не мог иначе! Не мог! Когда ещё ему разрешат такое? Когда ещё? Вдавливался в мужчину, вжимался, вплавлялся, растворялся в нём, схватившись за его лицо обеими ладонями. Привставал на носочки от скрутившегося смерчем воздуха в лёгких. Вот бы это побыстрее закончилось. Вот бы это никогда не кончалось. Сминал мягкие губы своими на грани укуса, исцеловывая каждую их крапинку, точку родинки под нижней. Их первая взаимная всепоглощающая нежность, его тело, откликнувшееся на неё бешеной дрожью, сдерживаемой только чонгуковыми руками. Чонгуковы руки… цепи его отчаявшегося естества, привлекавшие к себе до переломанной грудной клетки, и Тэхён знал, как срослись бы все его косточки — коридором из одного тела в другое; он почти улыбнулся. В этом было всё. Вся его вопившая агония, вся его исполинская больная любовь; и губы не целовали — рассказывали. Посмотри, доктор, как ты нужен мне. Посмотри, Чонгук, посмотри, что ты делаешь со мной. Это всё ты, Чонгук, это ты виноват. Потому что ты такой хороший, такой замечательный, я так люблю тебя, Чонгук, я так тебя люблю. Очень хотел протолкнуть в его рот свой беснующийся язык, боялся всё опошлить, но доктор великодушно делился с ним собой и делал всё сам. «Мы с тобой могли бы иногда разговаривать на французском?» Составь мне расписание, когда я могу приходить повидать тебя, напитаться твоим запахом, поговорить с тобой на французском, чтобы прожить ещё один день. Составь мне расписание, Чонгук. Рыдал в их первый поцелуй, как беспомощный. Мокрые языки сплетались, и температура комнаты подскакивала в мезосферу. Лихорадочное дыхание — и нельзя было разобрать чьё. Тэхён слышал его, почти ощущал клубы дыма, может, из-за них слезились зажмуренные глаза — не из-за его гиперчувствительности. Может, не так уж и нужно было ему это исцеление. Может, не так уж и эгоистично было бы попросить доктора остаться. С ним. Господи, что же он творил… Вбирал его до последней частицы, до крошечных пыльных атомов, потому что Чонгука всегда не хватало. Даже пока они по-честному, не выдумано целовались, толкаясь носами, его не хватало. Тэхён надавливал на его подбородок большим пальцем, нагло просился глубже, и Чон послушно потакал его прихотям, приоткрывая губы, впуская его снова и снова, врывался в его рот в ответ. Позволял ему представить взаимность. Не было никакой боли, никакой реальности; существовали только Чонгук, полыхнувший Тэхён и космос его неиссякаемой нежности к доктору. Мужчина скользил по его выпирающим рёбрам ладонями, периодически захватывал лопатки, иногда поясницу, и подушечками четырёх пальцев падал в канавку позвоночника, проезжаясь по ней вверх до самой шеи, чтобы обязательно снова потянуть на себя. Господи, что же Чонгук творил с ним… Что с ними натворила медсестра, приоткрывшая дверь в палату после проигнорированного стука? Тэхён чувствовал только разрыв связок, когда доктор прервал поцелуй и повернулся к девушке. — Что такое? — негромко спрашивал он, не позволяя разволновавшемуся Киму отойти, всё ещё прижимая его к себе. — Чонгук-ши, вас там… — бормотала смущённая медсестра, — родственники больного хотят… то есть поблагодарить… Мне сказать им, чтобы они пришли завтра? — Нет, я сейчас спущусь, — невозмутимо отвечал мужчина. Он поворачивался обратно сразу же, не дожидаясь, пока девушка уйдёт. Тэхён замечал, как тяжело доктор дышал. Он и сам дышал еле-еле. Они вдвоём — еле-еле. — Ложись спать, — шептал Чон, вытирая большими пальцами размазанные дорожки слёз, успевшие чуть-чуть подсохнуть, — и больше не вздумай плакать. — Чонгук, извини меня, пожалуйста, — Тэхён облизывал губы, не нарочно снова обращая на них внимание доктора. — За что? — За это. За то, что случилось, — извини, что я люблю тебя. — Мне тоже нужно извиниться? Будем теперь просить прощения за любовь? — Тебе не за что. — Тэ… Притягивал его к себе снова вплотную, целуя в висок, снова принимаясь наглаживать кудрявый затылок, другой рукой — подрагивающую спину. А Ким терялся в ощущениях, уложив лоб на его плечо, боялся отцепить пальцы от его лопаток, боялся отпустить его. Чонгук всё ещё пах апельсинами, тэхёновой лопоухой сансевиерией, чуть-чуть морем (соль и вода). — Ты знаешь, не то чтобы я каждый день теряю голову от своих пациентов и сразу же осознаю это, — тяжело вздыхал доктор, — я бы влюбился в тебя первым, — он имел в виду тэхёново золото в этом забеге, — и не причинил бы тебе столько боли, хоть и ненамеренно, дай ты мне шанс потупить и продумать план действий… Имею в виду… господи, мы же в любом случае полюбили бы друг друга, и вроде бы какая разница, кто первый, да? Но разница огромная — тебе надо беречь сердце… — О чём ты говоришь. Ким замирал, а потом пытался выкрутиться из чужих объятий. — Я ведь не мог просто забрать тебя у мужа, так не бывает, Тэхён, ты не моя собственность, — продолжал Чонгук, игнорируя его дёрганья, — но я хочу, чтобы ты был со мной. — О чём ты… говоришь! — шипел он. Ему не позволили отодвинуться, поэтому он боднул его тёплую шею. — Я думал, если ты счастлив с ним… если бы ты сказал: «я счастлив с ним, я его люблю» или хотя бы: «мне его жаль», то я бы не посмел ничего рушить. Кто я такой, чтобы так поступать? Но тебя от него воротило, я же видел, только слепой бы не заметил. Иан не в счёт — он на тебе помешан… — И я на тебе помешан, — его это уязвило. — Здорово, — каламбурил доктор, кивая, укачивая его в руках как ребёнка, — я на тебе тоже, только людское благополучие обязательно строится на чьих-нибудь костях, поверь мне. Тэхён и без него это знал. — Счастье — это всегда выбор, но оно не может быть повсеместно, так тоже не бывает, Тэ. Однажды приходится решать, чья жизнь тебе дороже, и каждый выбирает своё. Заслуживали ли они вдвоём счастья, если знали, что своей гармонией обрекут на смерть ни в чём не повинного человека? Ким строил вопрос иначе — заслуживал ли он жизни, если этим обрекал на смерть Иана, потому что мог дышать только рядом с Чонгуком? Если всё было так, как говорил доктор… Если всё было взаправду, неужели ему действительно нужно было решить, чья жизнь дороже? Чья? Собственная? Ианова? Чья? Чонгукова. Он не задумывался. Доктор взрослый, он видел квадриллион смертей в день, ещё одна (а две?) его бы не смутила. А Тэхёна? Куда бы чонгукова смерть пришлась Тэхёну? На совесть? На руки? Она бы его искалечила, безусловно. У Кима не было без него жизни, никогда не было, и не могло быть. Но ты же так хотел возможностей, рычало внутри, ты же хотел выбора. Так получай! Будь свободен! Выбирай теперь! Костлявая открывала календарик: «Есть три свободных окошка: завтра в обед, на следующей неделе вечерком и через полтора года в половину шестого утра. Когда тебе удобно?» Доктор говорил: «или мы, или он», доктор намекал ему: «всё равно без меня сдохнешь», кричал ему: «я без тебя, к сожалению, тоже», давал ему эту треклятую свободу, от которой только трясло и тошнило. Чонгуково равнодушие позволяло быть эгоистом, потому что на кону стояла лишь одна его жалкая тушка (хотя и Иан бы не потерялся — он был болен, да они все были, а больным положено умирать — всем. Кроме Чонгука. Конечно, кроме Чонгука), теперь они все от него зависели, разрушительно, противоестественно, бедственно. Чонгук от него зависел, от его переломанной бренчащей свалки костей, от того, как долго ей ещё оставалось бренчать, пока бы он волок её по сырой земле. Скрипел дыханием в чужой воротник, как форменная развалина. Быть с доктором — стать убийцей; никто бы его не обвинил, их исключение бы всё оправдало, но Тэхён никогда не нуждался в других людях, чтобы рвать себя на куски. Быть с Ианом он уже не мог — спровадил его под предлогом подготовки к собственной кончине в сопливом одиночестве. Откуда ему было знать, что Чон выкинет такое? Откуда? Тэхён бы умер с Ианом — ясно как день, он уже начал, ещё три года назад. А тот бы не заставил себя долго ждать. А доктор? Что стало бы с доктором? Он впервые так сильно хотел выбрать себя, где была эта приписка про самопожертвование? Только голос в голове твердил ему, что то было не благородство, а боязнь чехарды последствий. А так… Если бы ему разрешили уйти одному… Задался бы вполне счастливый финал, в духе неисковерканного ради детей Андерсена, он думал. Одну душу за две. Это честный обмен? Вот оно, вся его свобода — решать, какой из наихудших вариантов составлял его счастье. Но это, конечно, лирика. Это, конечно, если всё было так, как Чонгук говорил… Не то чтобы ему нужно было много времени на подумать — он выбирал доктора, он выбирал его с самого начала. Сейчас не ради себя — ради него самого. Мысль о его мучениях не дала бы ему упокоиться, пришлось бы слоняться здесь прозрачным чучелом и наблюдать всё пустыми глазницами. Но Ким воображал, насколько велика была его жалость, если он вдруг врал ему о своих чувствах. Господи… Вдруг он ему врал?.. — Ты боишься, что тебя выкинут из общества, если я ласты склею? Или у тебя врачебный долг нон-стопом? — униженно бурчал Тэхён в чужое плечо. — Что? — То. Я не собирался идти ставить себе дополнительные диагнозы, можешь об этом не беспокоиться, Чонгук. Я действительно умру, да, это так, это нормально… — Это не нормально. — Я умру, и ты будешь свободен. — Прекрати, — доктор отлеплял его от себя, как куколку, сжимая плечи, слегка встряхивая все его пластмассовые косточки, — прекрати, я сказал! Куда ты собрался помирать? Мы только нашли друг друга. — Тебя ждут. Он какое-то время рассматривал его безразличное лицо. Деланное. Господи, что же они натворили. — Никуда не уйду, — наконец выдыхал, притягивая обратно истерзанное существо, — Тэхён, никуда не уйду, ты мне нужен, — проезжался носом под линией челюсти, шумно вдыхая запах её мокрой от слёз кожи у мочки, оставляя там поцелуй, — это пока не любовь, Тэхён, конечно это не любовь — она должна приносить покой, она должна быть здоровой. Но у нас всё устаканится. — Ты кого убеждаешь? Меня или себя? — Упёртый… какой же ты упёртый, я не могу, — стонал мужчина, сжимая в кулаке край его футболки. — Почему для тебя смерть лучше, чем жизнь со мной? — Потому что я отравлю твою жизнь, Чонгук. Я её отравлю, и ты будешь ненавидеть меня за это, за отобранную свободу, — Ким больше не позволял себе прикасаться к мужчине. Стоял смирно, пока ноющее тело впитывало чужое тепло. — Мне не нужна никакая свобода без тебя. — Это не так. — Так. — Ты не можешь… — всхлипывал он, — не можешь говорить такие вещи… — Могу и говорю. Хочу быть с тобой. А ты? Я и так только с тобой, Чонгук, я всегда только с тобой. Тэхён не отследил, когда доктор всё-таки ушёл — у него были куча документов и нестабильный больной после операции (почти как Ким, только не на привязи), он наказал ему спать и не рыдать. Тэхён помнил, как его снова смазано поцеловали, а он жалобно и тоскливо ответил, уязвимо. Помнил, как его уложили в постель, как Чон опять бесполезно массировал его ледяную руку, не пропускающую тепло чужой кожи. И что-то он тоже сказал такое… Очередной повод для сердечного рёва. Рёва-корова, ругался Ким, что ты устроило? Что нам теперь делать? С какой-то непонятной ломкой смотрел на отставленный штатив капельницы. Думал попозже закупиться пустырником, а что? Хочешь жить — умей вертеться; даже почти хихикнул. Идиотизм, боже, какой же идиотизм. Кому я нужен? Чонгуку? Чонгук сказал: «ты мне нужен»? Сказал: «я тебя забираю»? Сказал: «мы будем долго и счастливо»? Как же, едины, как покойник и земля, как плоть и черви. Решил, что всё это ему приснилось. Ночь была долгой. Или бред. Да-да-да, должно быть, у него окончательно съехала крыша. Я в дурке, кивал он, я реально в дурке, в самой натуральной. Иана выдумал, чтобы себя наказать. Чимин и Чонгук были просто попыткой безутешного воспалённого мозга спасти себя (последний — отчасти). Но я давно — сбитый лётчик. Меня уже не спасти. Меня уже не спасти. Солнце — жадный воришка — выкручивало шурупчики звёзд. Тэхён не понимал, как ему всё-таки удалось поспать хотя бы пару часов, но был благодарен за это Чонгуку, который в очередной раз его полностью вымотал (да-да, это доктор во всём виноват, а как же). В обед он сидел на кровати, когда в палату пришёл невролог и вручил ему выписку. Они недолго побеседовали, ему опять дали направления на какие-то анализы — на этот раз хотели проверить голову (давно пора), врач настоял на посещении психолога, возможно, Тэхёна бы потом отправили и к психиатру. Всё это уже затянулось. Он собрал вещи в небольшую дорожную сумку (всё, что привозил Иан), их тоже получилось немного, и выполз в коридор. Что теперь? Куда теперь? Приземлился на кушетку около двери и сгорбил спину, упёршись руками в мягкую обивку, уставился в матовый кубик пола. Надо было найти квартиру. Денег до следующей выплаты по больничному оставалось не так много, но Тэхён и не нуждался в золотом унитазе. Надо было выйти на работу — это бы его отвлекло (от чего?), он думал устроиться в какую-нибудь сеульскую школу, если его, конечно, возьмут туда с диагнозом от психиатра, но если нет, то попробовать себя в флористике тоже неплохо, Чимин давно ему говорил. Надо было подать заявление на развод. Чёрт возьми, он совсем забыл. Хотел закончить с этим, пока Иан не уехал в Инчхон. С квартирой, кстати, разобраться нужно было в ближайшие пару-тройку… часов — у Кима не хватило бы сил сидеть на вокзале или ещё где-нибудь ждать у моря погоды. Просил самостоятельности? Получай. А цветы он бы куда пристроил? Господи, ему понадобится грузовик… Дел грёбаная куча, как он собирался с ней управиться в одиночку? Можно было бы позвонить Паку и попросить его помощи (хотя бы материальной), но Тэхён устал сидеть на чужих шеях. Достаточно. — Уже собрался? — доктор подходил неожиданно, шелестя какими-то листами в руках. — Подожди меня пару минут, пожалуйста, я переоденусь. Он поднимал к нему глаза. Чонгук. Привычно красивый. Или непривычно. Очки снова зачёсывали густые волосы назад, открывали его розовый лоб. На нём был белый халат, расстёгнутый, и стетоскоп прятался акустической головкой в нагрудном кармане, как страус в песке. Золотистый магнитный бейджик слева: «Чон Чонгук Отделение кардиохирургии Старший врач-кардиохирург» И внизу ломаная пульса. Тэхён запретил себе думать о нём (не получилось) и не пропустил в голову ни одну мысль про неслучившееся (враньё). Устал. Ну что ты хочешь от меня, Чонгук? Ну что? — Зачем мне тебя ждать? — как будто ему было куда спешить. — Поедем домой, — озадаченно отвечал доктор, приподняв одну бровь. — У меня нет никакого дома. — Есть. — Я ушёл от мужа, нет у меня дома, я тебе сказал. Встал с кушетки, прихватив ручки сумки, но не поднял ту с сидения. Я, пожалуй, пойду, хоть мне и некуда. — Тогда можно тебя приютить? — улыбался Чонгук, скрутив документы в трубку и засунув ту в широкий карман, отчего он смешно топорщился. — Нет, спасибо. — Ёлки, — наигранно расстроенно вздыхал он, — а я думал заказать роллы и купить бутылочку красного полусладкого. — Выглядишь как кокетка. — Стараюсь изо всех сил, — сильно приближался и устраивал руки на его талии. — Ты совсем, что ли? — испуганно возмущался Ким, хватаясь за чужие пальцы своими. — Тут люди! — Мы с тобой тоже люди, Тэхён. Чонгуковы руки переползали на поясницу. Больничный коридор и они вдвоём, цепляющиеся друг за друга. Тэхён цеплялся за белый воротник. Переизбыток и недостаток. Потеря и так не твёрдой уверенности в том, что у него вообще хоть когда-нибудь получится от него отказаться. Лишить себя кислорода его присутствия — это как? Нормальные люди отказываются от того, что им дорого? Ладно, тогда у меня не получится быть нормальным. Сердце глупо тюкалось о грудную клетку. Привыкло к доктору, маленькое. Один Тэхён боялся к нему привыкнуть — он Чонгука не заслуживал, а незаслуженное обычно надолго не задерживалось, его всегда отнимали. Сколько у них оставалось времени? А если не надолго, то хотя бы счастливо? Или это так не работало? А если доктор сам?.. Сам хотел быть с ним. Сам! Мог ли он этого хотеть? Кто там решает, заслуживаю ли я этого или нет, скажите мне, думал Ким, почему мы с ним не могли бы стать исключением? Кто-то ведь должен им стать. Почему не мы? Смотрел в глаза цвета какао-бобов. Искренние? Возможно. Почему нет? Почему Тэхён так боялся довериться доктору? Он же уже видел все его косточки, он видел его капризное сердечко, ну и что, что не помог с ним? Кто вообще ему хоть раз в жизни с ним помог? Тэхён пришёл к выводу, что ему бы значительно облегчило жизнь самолечение. Антинаучно! Конечно! Но только он сам мог спасти себя. В этом и заключалась здоровая любовь — спасать себя. Любовь к собственной сути, единственной в своём роде. — У тебя будут проблемы… — Подумаешь, уволят за то, что миловался со своим любимым пациентом. Сбежим в Тоскану и станем давить виноград ногами, — шептал доктор, а потом легонько дул на его тёмную кудряшку, лезшую в глаза. — М? Как тебе идея? Дожидался ответного кивка, будто ему было крайней важно получить одобрение даже на такую несерьёзность. Естественно, он шутил. Но а если серьёзно? Тэхён бы сорвался с ним куда угодно, чёрт возьми, как же он… — Я так устал, Тэ, — поджимал губы, утыкаясь лбом в чужой нахмуренный, — буду очень рад, если ты обо мне позаботишься. Поедем домой? Может быть. Может быть и поедем. В конце концов ничего страшного, если бы он чуть-чуть повременил с поиском квартиры — его приглашали в гости. Отличный шанс узнать, какого цвета была чонгукова пижама, какая в шкафах на его кухне стояла посуда, лежал ли у кровати коврик, и мелькнуть в зеркале какой-нибудь формы. «Любимый пациент». Дела… Как это было нелепо! Непрофессионально! Что он такое говорил? Пусть бы ещё говорил… Что-нибудь, что угодно. Зачитайте мне мои диагнозы, доктор. Скажите, что я — неизлечимо в вас, я и сам это знаю, но вы скажите, ладно? Совсем не могу вам сопротивляться, доктор, что же это такое? А это как вылечить? Вы мне подскажите, доктор, как это вылечить, что мне сделать, чтобы вас не тяготить? Я постараюсь, честно, мне бы только знать хоть один действенный способ. Тэхён любил его, любил его больше всего на свете. Никуда не мог от этого спрятаться. Ну что ему оставалось делать? Что? Оттолкнуть Чонгука совсем было невозможно — нельзя, запрещено, противопоказано. Доктор был так нежен с ним, терпеливо успокаивая каждую его бурю. Наверное, он говорил правду? Он мог говорить правду? «Это пока не любовь»? Но у них всё устаканится? Наверное, чуть-чуть доверия бы не навредило? Попробовать. — И что мы там будем делать? — голос скрипел надсадно. — Жить. — Вдвоём? — Впятидесятером. — А? — Цветочки твои расставим в каждом углу, — снова расплывался в улыбке. Красивый. Господи, какой же он красивый. Тэхён поцеловал его. Сам. Он не мог иначе! Не мог! Врезался в его рот, как умалишённый, как замученный жаждой врезается лицом в бурные воды стихии. Сильно, с какой-то очередной надоедливой мольбой: «если и врёшь, Чонгук, то ври до конца жизни» «хотя бы моей». Вжался в него так, что рукам не хватило места, поэтому их оставалось только закинуть на плечи. Обнять его плечи, обернуться вокруг него болючей проволокой. Его вело, сводило от доктора, от движений его губ, которыми он пытался успокоить тэхёнов порыв, задать правильный темп, а потом сдавался, еле слышно рыкнув, толкался своим мокрым языком в его мокрый рот. Громко. «Тише». Мы тревожим больничную душу. Мы оскверняем её девственную тоску. Вот он. Чонгук. Его кожа, волосы, шуршащая одежда под пальцами; его запах в лёгких; в ушах грохот его дыхания; во рту его язык, его вкус; у груди с вопящим от удовольствия сердцем другая — тёплая и грузно вздымающаяся. В ней тоже что-то пищало. «Чонгук, Тэхён мне нравится, давай его заберём себе?» Ким соскальзывал с его губ, проезжаясь своими от уголка до мочки уха, оставляя влажный след. Беспокойные ладони елозили по сильной спине, оглаживали каждый уголок плеч и лопаток, холмики позвонков, которые можно было прощупать, только если вдавливаться. А Тэхён только этим и занимался. Ну как мне без тебя, Чонгук? Как мне теперь без тебя? Доктор тянул к себе за шею. Киму нравился такой поводок — его руки. Доктор хватался за острый подбородок, за острую челюсть, оттягивал пальцами кожу скул. Доктор прикусывал мягкие губы, плавный язык, пока тот пытался скользить по его ребристому нёбу. Поцелуй перешагнул границу взаимной ответственности. Тэхён чувствовал, как грудь заполнял жар. Им нужна была горизонтальная плоскость. Срочно. Он знал, он слышал, он ощущал, как Чонгук хотел его. Безумно, безмерно, бездумно. И… У доктора же, кажется, был кабинет. Белый. Точно. Может?.. То есть… О чём ты думаешь! — Мы увлеклись, — задушено шептал Ким, отрывая губы от любимых. Господи, каких усилий ему это стоило! — Извини, — улыбался Чонгук, утыкаясь лбом в его, — ты слишком целовательный. Тэхён негромко посмеивался, разглаживая складки на белом воротнике. — Так. Две минуты — я переодеваюсь, и домой. Пойдём со мной в кабинет, там подождёшь. — Можно посмотреть, как ты переодеваешься? — А ты не покраснеешь? — доктор подталкивал его в правильном направлении, уложив ладонь между лопаток. — Боюсь, подскочит давление. — О, это серьёзно. Чонгук переодевался за ширмой. Ёлки! Нечестно! Он же видел уже все тэхёновы косточки, пора было восстановить баланс, нет? Ким чувствовал себя странно, пока сидел в кресле доктора и ждал его, пока у него отнимали нетяжёлую сумку, пока они спускались к машине, пока ему галантно предлагали занять пассажирское сидение. Что они делали? Были людьми. Простыми, крошечными, слабыми людьми со всеми их сложными, огромными, сильными желаниями. Непреодолимыми. Чонгукова квартира была просторной, Тэхёну нашлось местечко. И он удивительно быстро обжился, заняв вторую половину постели. Сначала, конечно, хотел остаться на диване, но его безоговорочно потащили в спальню, ну, то есть… У кровати лежал круглый белый коврик с длинным ворсом, Чонгук потом его перенёс на сторону Кима, а у того кольнуло в грудине от этого. Пижама у доктора была тёмно-зелёной, хлопковой — длинные свободные штаны и рубашка, которую он имел привычку совсем не застёгивать. Тэхён в отместку спал в одной футболке, едва доходившей до бёдер; Чонгук в итоге совсем снял свою рубашку и остался в одних штанах, с ухмылкой слушая тяжёлое дыхание отвернувшегося Кима. Мать твою... Посуда в кухонных шкафчиках стояла стандартно белая, ещё были две прозрачные кружки: одна с золотистой надписью: «сердечное спасибо», другая — с красным нарисованным стетоскопом. Чон сказал, что это подарки от благодарных пациентов. Все зеркала были квадратные. Тэхён долго вглядывался, ища в глазах серебряной плоскости привычные осуждение и неприязнь, но там был только он. Такой же. Потом к нему подходил Чонгук, в зеркале он отражался тоже. Обнимал его со спины, укладывая голову на плечо, другой Чонгук делал точно так же, и оба Тэхёна блаженно улыбались. Доктор помог ему разобраться с разводом, всё сделали быстро, и никто его не осудил. Только Иан отдал ключи от съёмной квартиры перед отъездом (не стал наблюдать, как комнаты пустеют, но отовсюду уже давно выветрился тэхёнов запах, ему ничего не оставили), когда Ким пришёл забирать свои бедные цветочки. «Можно тебе писать хотя бы иногда?» «Да» «Ты не сменишь номер?» «Нет. Пиши мне, Иан» «Спасибо» И больше он его не видел. Морально стал готовиться к его смерти. Ему бы всё равно однажды сообщили об этом, а Тэхён не хотел, чтобы то стало неожиданностью. Это не могло стать неожиданностью. Он решил, что, если уж они жили в таком мире, нужно было просто принять все его правила. Стал честно посещать психолога (Чон следил) и этой проблемой с ним поделился в том числе. С Чонгуком тоже. — Не вздумай винить себя, — доктор помогал ему перетаскивать горшки с цветами из угла в угол. — А кого тогда винить? — Для чего вообще искать козла отпущения, Тэхён? От этого однажды придумают лекарство, и можно будет приказать сердцу, а пока — нет, нельзя. Тем более такому строптивому, как твоё. — Нам тоже понадобится это будущее лекарство? — Ким останавливался перед ним, взяв тёплое лицо в ладони. — Зачем? Мы не больны. В первую их близость Тэхён сильнее всего сомневался в своей адекватности. Ему заботливо набрали ванну, а он разделся, не дождавшись, пока Чонгук выйдет из комнаты. Её заполнял пар. Интересно, это можно было считать за победу в их негласном соревновании по соблазнению? Обернулся через плечо, очень хотел запечатлеть в памяти реакцию доктора: влажное лицо и влажный взгляд, приоткрытые губы, втягивающие воздух с шипением, и руки, придушившие бедное полотенце. Думал ляпнуть что-нибудь шутливое, мол, вы покраснели, доктор. Переволновались? Но его потащили в спальню, снова. Только теперь в самом желанном смысле. Они упали на перину, пух щекотал кожу. Зарылись в мягкий ил их бесконечной постели, комкая одеяло. Тэхён помнил, как стягивал чужую одежду, наощупь исследовал каждую чонгукову клетку. Помнил, как пружины матраса смущённо повизгивали под ними. Помнил, как его вело от такой интимности, от того, как доктор хотел его. От осознания, что это Тэхён возбуждал его, что это он его таким делал. Жадным, рычащим, чуть-чуть даже нервным. Сколько им оставалось до рассвета? Но в спальне было достаточно света от двух воспламенившихся тел, прилипавших друг к другу из-за пота. В углах никого не было, никто не палился на них исподтишка, опошляя единение. Тэхён перебарывал себя только в желании разрыдаться от полоснувшего всё нутро умиротворения. Чонгук двигался в нём медленно, искал его глаза в темноте, различая очертания любимого лица. Превращая секс в занятие любовью. В самую сильную концентрацию их чувств друг к другу. Исцеловал ему всю грудь, все плечи, залез в его рот языком чуть ли не по гланды. Они запачкали наволочки слюнями и пóтом, простыню — спермой, надышали в комнате на пару-тройку градусов вверх, сделав из неё теплицу. И рассвет встречал их таким же обнажённым, лихорадочно-красным, распластанным по небесной постели. Чимин обещал перебраться в Сеул тоже, а пока они частенько созванивались по фейстайму. — Ну как там твой женишок-пирожок? — буднично спрашивал он, жуя яблоко. У Тэхёна испуганно расширялись глаза, пока Чонгук только заинтересованно поглядывал в его сторону, прислушиваясь к разговору. — Замолкни! — Ким спохватывался и собирался убежать в другую комнату, когда его наглым образом ловили чужие руки и усаживали обратно, прижимая к тёплой груди, и они вместе показывались Чимину. — О, эм! Чонгук-ши, вы тоже тут, добрый день, — Паку не было стыдно. — Кстати, вот у меня вчера прихватило спину, пока я мыл пол. Вы не знаете, что бы это могло быть? Из-за чего? Зарядкой занимаюсь ежедневно, четыре раза в неделю хожу в зал и плаваю. — Чонгук — кардиохирург! — Какая разница? Всех врачей же сначала учат лечить всё тело, так вот и подскажите мне, — он ждал совета. — Сходу не сориентируюсь, Чимин. Лучше бы вам приехать в клинику, у нас много хороших специалистов. Главное, — доктор укладывал одну ладонь на тэхёново плечо, ощутимо массируя, пока у Кима бежали мурашки, — не затягивать с этим, спина — штука серьёзная. — Так и знал, что сразу начнёте заманивать меня в больницу, — вздыхал Пак, качая головой, — даже по блату нет мне никаких плюшек. Не врач, а бизнесмен. — Одно другому не мешает. Иан умер через полтора года. В половину шестого утра Тэхёну пришло сообщение, от которого проснулся только Чонгук: «Ты никогда не стал бы причиной моей смерти, Тэхён. Ты всегда был причиной моей жизни». И он его удалил. Рефлекторно. Перестраховался, предположив, что всё это значило. Ким в последнее время был совсем нестабильным, видимо, предчувствовал что-то, и Чонгук всего полгода назад установил ему кардиостимулятор (капризы его сердца поредели, но не прошли совсем, к сожалению); ему нельзя было это видеть. Раньше встал и прошерстил соцсети — все трезвонили об аварии, в которой погиб один человек. С утра отвлёк Кима от телефона своими губами, весь день отвлекал своим телом, попросил Чимина при нём не упоминать эту тему, взял два билета во Флоренцию и в тот же вечер увёз его на четыре недели, случайно по дороге где-то выронив злополучный мобильник. Тэхён всё равно разволновался и даже расплакался, потому что под чехлом носил некоторые рецепты, которые ещё давно выписывал ему Чонгук. Просто как память. Доктор купили ему новый телефон, новую симку, новый чехол и выписал несколько ненастоящих рецептов, за это получив довольное мурлыканье в шею. В первые пару дней вообще не выпускал его из номера, запутавшись с ним в одеяле и подушках. Стены номера отеля были красными — от смущения? — они слушали их задушенные стоны. Тэхён облюбовал Версилию, и Чонгуку приходилось даже несерьёзно ругаться на него, потому что тот замёрз, но всё равно отказывался вылезать из воды. — По жопе тебе дать? — доктор укутывал его в махровое полотенце. — Непослушный пациент достался, да? — ухмылялся Ким. — Придётся наказывать? — Придётся. Чонгук запретил ему выходить из отеля до пяти часов вечера, потому что Италию накрыла страшная жара, а сердечникам надо быть особенно осторожными в такую погоду. И даже в тень нельзя, Тэхён. Нет, вода тебя не остудит. Ты слово «нет» понимаешь? Какой зонтик? Там дышать нечем. Я сказал, нет. Подождёт тебя твоё море, куда оно денется? Иди сюда. Ну, не дуйся. Накануне возвращения домой доктор обговорил всё с его психологом, совершенно точно ожидая шквалистую истерику, хотя в тот момент совсем нельзя было предсказать его реакцию. Но по приезде тот только ткнул пальцем в первую страницу газеты месячной давности, которую вытащил из грёбаного почтового ящика (Чон сжимал зубы от собственной тупости). Автокатастрофа. Машина вылетела в кювет на полной скорости и перевернулась три раза. Водитель не справился с управлением. К статье прикрепили фото искорёженного автомобиля, Тэхён рассмотрел номер. — Ты знал? — глухо спрашивал он. — Да, — честно отвечал Чонгук. — А мне вообще собирался рассказать? — Конечно. Просто не сейчас, когда ты… — Думаешь, у меня всё, крыша едет? — взволнованно говорил Тэхён, перейдя на шёпот. — Тэ, конечно нет, — доктор притягивал его к себе и усаживал на свои колени, — ничего у тебя не едет. Это магнитные бури или ещё там чего-нибудь, ретроградный Меркурий. Ты много переживаешь в последнее время. Вроде работаешь с цветочками, почти в раю, а так ругаешься с этими поставщиками, что мне самому страшно становится. — Боишься меня? — Боюсь за тебя, — он прикрывал глаза, пока Тэхён гладил его лицо ладонью. — Злишься? — Нет, — качал головой Ким, — но чувствую себя паршиво — я не был на похоронах. — Туда тебе точно нельзя было соваться. — Думаю, его мать меня ненавидит. — Её выбор. — Съездишь со мной на кладбище? — Конечно, малыш, конечно. В белом помещении колумбария он не смог выдавить из себя слёзы. Возможно, потому что заблаговременно принял успокоительное. Чонгук всё время держал его руку, пока они стояли перед блестящей мраморной полкой, на которой покоилась белая урна с инициалами Иана. Ким думал, насколько это было неуважительно, или бывший муж неэгоистично там за него радовался? У него не хватало сил отпустить тёплые пальцы. Тэхён не знал отношение Чонгука к этой ситуации. Ему было стыдно? Жаль? Всё равно? Он же доктор, смерть для него была обычным явлением. Он всегда говорил ему, что выбор есть фундамент жизни, и кто знает, кого бы они тогда оплакивали, если бы того самого выбора у них действительно не было. Приоритетность. Важность. Она у всех своя. По-видимому, Чонгук выбрал Тэхёна. В любом случае доктор купил цветы, а Ким оставил на полке коробочку со своим обручальным кольцом. Он снял его ещё перед первым МРТ, так больше и не надел. «Прости меня за то, что я счастлив не с тобой». Через семь месяцев он нашёл другое кольцо. Когда полез поливать апельсиновое дерево и решил чуть-чуть порыхлить землю вокруг ствола, увидел там что-то блестящее. Достал кружочек из белого золота с бриллиантовой дорожкой. А Чонгук заинтересованно глянул на его грязную ладошку со сверкающей находкой и недоумённо выдал: — Ничего себе, это новый росточек? Тэхён кинулся ему на шею, разрыдавшись: — Люблю тебя, люблю тебя, люблюлюблюлюблюлюблю, так люблю тебя, Чонгук, — всхлипывал в шею, оставляя на ней поцелуи, пока его гладили тёплые руки, — как же я тебя люблю, люблю… — И я тебя люблю, солнышко, — успокаивал его мужчина, — я тоже тебя люблю. Чего ревём? Ну? Я смогу сделать тебя счастливым? — Ты уже, Чонгук! Ты уже делаешь меня счастливым! Каждый день, — шептал ему прямо в губы, — каждую ночь, каждый час, каждую секунду, Чонгук. Для меня счастье — просто знать, что ты есть. — Нет-нет, женишок-пирожок, — хмыкал мужчина, приглаживая прыгающие кудри, — я есть, и я с тобой, Тэхён, — и надевал на его палец блестящий кружочек. И когда без пяти минут Чон ехал в арендованном лимузине в загородную усадьбу, где должна была состояться регистрация, Чимин верещал ему по фейстайму, что он планировал напиться вдрызг и: — В этот раз ты дашь мне выпустить этих грёбаных голубей, Тэхён, я тебя не спрашиваю! Сверху экрана всплывало уведомление от Чонгука: «репортёры приехали, меня сейчас сожрут заживо, ты где!!» Он хохотал и отключался, потому что они уже подъезжали. А когда водитель вышел из машины, Ким вдохнул полной грудью, поймав своё отражение в гладком чёрном стекле. Ну и угораздило же тебя, да? Они больше не ссорились. Тот Тэхён только нежно улыбался в ответ. Надо же было так, да? Дела… А раньше, помнишь? Раньше ведь думал, что «нечувствующий». Глупый был, да? Он пожимал плечами. «Я хотел попросить у тебя прощения», — неслышно начинало отражение. «За что?» «Мы с тобой — одно целое. Я желаю тебе только счастья, Тэхён» «Ты говоришь с отражением», — Ким расплывался в улыбке. «Олух», — ему вторили такие же губы. И когда ему дали выбор: «да» или «нет», он выбрал «да».