Будем весной

Утром Томас просыпается. Снова. Ещё совсем недавно Томас отдал бы последние крохи себя, чтобы ещё хоть на мгновение — навсегда — остаться во сне. Там хорошо. Там тепло и пахнет весной. Той самой, свежей, немножко прохладной, с первой грозой и привкусом озона. Солнце весной приятное-приятное, вежливое и тактичное — знает, когда нужно уйти, чтобы не донести неудобства своей природой. А ещё весной все оживает. Томас не помнил весну: ему о ней рассказали. Но почему-то он всегда понимал, что вот она, Томас, прямо здесь — наслаждайся. И он наслаждался. До утра. Томасу все ещё снится весна — особенно приглянулись подснежники, — но теперь лучи рассвета своим появлением не приносят разрушение. Они не бьют в глаза — легко приоткрывают шторы и невесомо скользят по коже. Они приносят свет, а на свету золото волос переливается особенно хорошо. Томас рад открыть глаза, словно наступила его персональная весна. Словно она лежит прямо перед ним, на скомканных простынях. — Утро доброе, Ньют! — и он так рад, что он так счастлив. — Утро добрым не бывает, — Ньют бурчит это в подушку. Ньют не хочет открыть глаза. Ньют, кажется, тоже счастлив. — Если только весной, — добавляет Томас. Он не может — не хочет — сдерживать улыбку. Ему хорошо и свежо. — Если только весной, — соглашается. Весной они будут…просто будут. Вместе, вдвоём и в первый дождь. И Томас обязательно отдаст ему все в мире подснежники. — Какие планы на день? — Ньют все же встаёт, потягивается. А Томас не может оторвать глаз. Томасу кажется, что это преступление — быть таким прекрасным. — Ты, — и Ньют это знает. И улыбается, немного сонно и сильно довольно. Томасу раньше наказывали не растворяется в человеке — Томас всегда был слишком упрям, чтоб чьи-то слушать указы. Ему казался подходящим услышанный случайно термин необратимой реакции, пусть он совсем и не помнит уроки химии. Но единственное он знает точно: настоящая химия не на чистых страницах нового учебника — она прямо здесь, в лучах рассвета, за светлыми шторами. Не успел Томас открыть рот, чтобы озвучить свои мысли, как в дверь постучали. Томасу лень подниматься с кровати, Ньюту нравится мягкость подушки. И абсолютно не нравится холодный пол в их тёплой маленькой комнате. — Заходи! — Томас кричит погромче, Ньют недовольно стонет в одеяло. — Да не бурчи ты! — Томасу хочется взлохматить и без того всклокоченные волосы. — Томас, с кем ты говоришь? — Бренда, что ей несвойственно, тихо заходит и аккуратно прикрывает дверь. Скрип половиц резко разрезает наступившую внезапно тишину. Все они в последнее время слишком молчаливые. Может, они тоже хотят спать? — Ахах, — Томас смеётся. Ньют рядом коротко хмыкает. Наверное, со своей незаметности. Конечно, укрылся одеялом, одни взлохмоченные пряди торчат во все стороны. Тут любой его проглядит. Жаль только, что он и не догадывается, как Томасу заслоняет весь мир. — А то ты не видишь, — поворачивается к девушке. — Но Томас… — мнётся у дверей, — не вижу. — Не видит, — констатирует Ньют, усмехается. Конечно не видит. Никто не видит. Никто, кроме Томаса. И никто не знает, что Ньют болен. Опять же, никто кроме Томаса. Все ведь так просто: Ньют стал невидим. Звучит, наверно, глупо и смешно, да. Но в мире часто — Томас привык — происходят необъяснимые и, признаться, абсурдные в своей простоте вещи. Там, где возможно существование шизов, можно не удивляться подобным вещам. Их нужно просто принять. Принимать они тоже привыкли. Им всем пришлось нелегко: кто-то обрёл спокойствие, а кто-то встречает ночь слезами, кто-то надеется на светлое будущее, а кто-то надеется найти надежду, кто-то сейчас с ними, а кого-то сейчас нет. А Ньют просто болен. Он жив, он в порядке, он счастливый и лохматый. Но он чуть-чуть болен. Просто вдруг всё пошло не по плану. Ньют выжил после всего этого — конечно он выжил, — но умудрился заболеть. Наверняка выпил что-то не то. Вкололи что-то не так. Может, во всем опять виноват ПОРОК. А может, и кто-то ещё. Но он есть, он точно есть. Томас знает. Томас видит. Но почему-то только он один. — И почему же так, Томми? — опять усмехается. И взлохмачивает волосы. Как будто там итак уже не птичье гнездо. — Потому что я без тебя не могу, — честно. Вот так просто. — Томас… — Это я не тебе говорю, — глупая. Неужели не видит, что они сейчас заняты. Томасу нравится Бренда, но сейчас она немножко не вовремя. Стоит в дверях ровно, стойко. Бренда сильная, очень сильная. Но глаза у неё почему-то очень грустные. Наверное, потому что Ньют болен. Она, быть может, тоже хотела бы его увидеть, да только не может. Бедная. — Он поправится, — Томас улыбается. Он так не хочет, чтобы Бренда грустила, пока они тут вдвоём такие счастливые-счастливые. Томас поделится их счастьем — Ньют будет не против. Они не жадные. Они научились быть щедрыми. — Томас, Ньют не… — Болен. Он болен, — голос Томас твёрд. Ему не хочется быть грубым, правда, но приходится. Ньют должен знать, что он выздоровеет. Он так часто смотрит на него тоскливо-тоскливо — он не должен терять надежду. — Но он вскоре поправится, — и улыбается. Опять. Ньют ворочается, переворачивается на спину. Слегка приподнимается на руках и садится, облокотившись на изголовье кровати. И смотрит. Устало так смотрит. Бренда вздыхает. — Ты же болен, да? — поворачивается к Ньюту. — Все мы больны, — его взъерошенная чёлка закрывает глаза, отбрасывает тень на спокойное лицо. Хочется её ещё больше взлохматить, но Томас не может. Ньют очень бледный. Ньют какой-то холодный. Ньют как будто не здесь. — Ты же поправишься, да? — он беспокоится. Бледность всегда вызывает беспокойство. — Я давно уже поправился, — глупый. — Глупый, — озвучивает свои мысли Томас, смеясь. Хочется легонько толкнуть Ньюта в плечо, щёлкнуть по веснушчатому носу, но Томас не может. Ньюту, видимо, немного поплохело, поэтому он не хочет его тревожить. Только и всего. Он опять смеётся, — Ты ещё не поправился. Бренда опять вздыхает. И уходит. Тихий хлопок двери очень громко отдаёт в голове. Беспокойно. Звучит как точка, но Томас совсем не хочет ничего заканчивать. У них все только начинается. Он оборачивается к Ньюту, обещает: — Ты обязательно поправишься, Ньют! — он все для этого сделает! — Ты тоже, Томми…

***

Тут было красиво. Томас раньше никогда этого не замечал — не хватало времени, — но тут действительно было очень красиво. Там, где берег был пологий, крупинками песка щекочущий пальцы, нежно переходящий в неспешную морскую рябь, на голубом величественном небосводе уютно устроились облачные барашки. Ньют всегда их так называет. И солнечно-солнечно улыбается. Особенно красив тут был закат. Далёкое уставшее солнце лениво отдаёт им последние свои лучи, и Томас впервые в жизни не хочет недовольно зажмурить глаза. Нет, наоборот, он старается лишний раз не моргать, потому что пропускать Ньюта, родного, расслабленного, прикрывающего веки и отдающего себя во власть мягким солнечным потокам было бы преступлением против высшего мироздания. Под тихую мелодию далёких волн он ловит на себе перламутровые блики, пятерней зарываясь и отводя с глаз отражающий золото шелк волос. И выглядит таким до боли фантомный. И Томас так боится вздохнуть. Тут были скалы. С обратной стороны острова берег резкий, острый и холодный. Тоскливо возвышаясь над зеленью лесов, нанизывающие небесную гладь острые выступы пленят внезапные порывы мятежного ветра. Особенно Томасу нравится его — их — обрыв, такой большой, такой далёкий и такой одинокий. Он не хотел — не мог — приходить сюда один, ведь двое потерянных в жизни грозятся потеряться ещё больше. А обрыв был такой грустный-грустный, внимая обреченному вою рваных муссонов, и на душе было так невообразимо пусто и ветрено. Холодно. С Ньютом же сейчас — всегда — все было по-другому. Томасу совсем не холодно, пусть он и ловит руками промозглый порывы, ведь с уходом одного солнца, другое — главное — всегда было рядом. И Томасу вовсе не одиноко. Ньют стоит рядом, так близко, что при желании Томас может пропустить через замерзшие пальцы его подернутые лунным светом невесомые пряди. Ньют задирает голову, внимательно смотрит на небо, и Томас смотрит тоже. Однажды он слышал, что свет от звёзд доходит до Земли сотни веков, и каждый раз, всматриваясь в ночное небо, люди видят их прошлое. Сейчас они могут быть совсем другими или же их не может быть вовсе. Ньют с интересом заглядывает в минувшее, медленно считает поколения, а Томасу так хочется думать, что в этих мерцающих мириадах они смогут увидеть себя. Ньюту кажется, что нет ничего в мире прекрасней далёких звезд. Томас знает, что Ньют всегда был его Путеводной. Тут было красиво. И теперь у них так много времени, чтобы это понять. — Я так рад, что ты здесь, — Томас всматривается в Ньюта, запоминает. И каждый раз находит все новые и новые, до боли нужные черты — Я тоже, — его восхищенные глаза светятся ярче самой светозарной звезды. Песню ветра неожиданно прерывает резкий голос: — Какой тёплый приём, hermano, не ожидал, не ожидал, — Томас очень надеется, что Хорхе не заметил, как он мелко вздрогнул. Томас оборачивается. Хорхе ловко перепрыгивает через выступы, поднимаясь все выше, но Томас все равно слышит его тяжелое дыхание. Ньют рядом совершенно не обращает внимания на пришедшего, продолжает взглядом соединять созвездия. А Томас думает, что культурнее было бы что-то ответить: — Да, тебе я тоже рад, — он улыбается, хотя в темноте ночи Хорхе вряд ли видит его улыбку. На самом деле, Томас лукавит, но никогда в этом не признается. — Мне тоже! — он наконец забирается на выступ, тяжело опускает руку Томасу на плечо, — Как будто здесь есть кто-то ещё, кроме нас с тобой и во-о-он той заплутавшей чайки, — разворачивает Томаса и пальцем свободной руки показывает на потерявшуюся во мгле птаху. Томас хмурится, но ничего не говорит. В забившем воздух молчании слышится, как Ньют пересчитывает звезды в Парусах. Хорхе рядом тяжело выдыхает. Снова молчит. И, набрав побольше воздуха, вкрадчиво произносит: — Хэй, hermano, — он наклоняется к его лицу, загораживает взор, а Томас еле сдерживается, чтобы не отпрянуть, — я ведь тоже когда-то давно работал в ПОРОКе, и, уж поверь мне, неплохо знал обо всех их болячках. А уж до ПОРОКа, до…всего этого, — Неопределённо машет рукой, вновь выдыхает, — к чему это я: много всего было, сам видел, но не Невидимость. Нет такой штуки, понимаешь? Если уж только в веселеньких книжках про волшебников и драконов. Томас сдерживается, чтобы не закрыть уши ладонями. Томас так не может — не хочет — слышать продолжение. Но Томаса никто не спрашивает. — Слышишь меня, парень? — Томас смотрит, смотрит, смотрит на Ньюта, боясь опустить, как на спасительный маяк. Томас видит — видит! — видит его. Томас чувствует, как плечу резко полегчало. Хорхе устало выдыхает, вновь смотрит на небо. Краем глаза Томас видит — он провожает взглядом потерянную чайку. И разворачивается. — Надеюсь, ты вылечишь его, hermano, — бросает напоследок. И так безнадёжно. Томас резко — с мольбой — переводит взгляд на Ньюта. — Сто девяносто пять, — Ньют оборачивается. Ньют так тепло улыбается. Горько. И Томас понимает, что все давно уже обречено. — Я не смогу его вылечить, — Томас роняет это безразлично, равнодушно. Как будто бы не пытается сейчас удержаться на руинах отчаянно трескающегося к подножию обрывов своего мира — его мир сейчас отражает в глазах сто девяносто пять искрящихся точек непостижимых созвездий. Томас роняет это так, как будто сам себе верит. Хорхе останавливается, да так и остаётся стоять спиной, явно ожидая продолжения. Томас не в праве ему отказать. Тем более, что Хорхе должен знать правду: — Ты прав, это не Невидимость, — косится в сторону, улавливает тихий шелест спутанной чёлки, — Невидимости нет. Тут другое, — Хорхе напряжен и слушает очень внимательно. Хорхе, кажется, даже рад. — Ты веришь в призраков? И Томас так отчётливо слышит в свисте тяжёлого выдоха мрачное обречение. Томас продолжает: — Конечно же нет никакой невидимости, но призраки есть, точно есть — я вижу! — Томас подаётся вперёд, Томас так хочет доказать им правду. Себе он давно уже все доказал. — Он приходит ко мне! — И почему же только к тебе, Томас? — спрашивает. — Наверное, потому что я ему важен! — и Ньют кивает. И Томаса так зачаровывает колыхающаяся чёлка. Хорхе спускается на один выступ. — Он здесь, он прямо здесь! — кричит Томас, как никогда желая, чтобы Хорхе развернулся — прямо сейчас развернулся! Хорхе отмахивается. Томас поворачивается к Ньюту: — Ты же здесь, да? — жалобно спрашивает он. — Ты же меня видишь. Хорхе вдалеке негромко кашляет: — Удачи, hermano! — Ты же призрак, да? — умоляет Томас. Ньют поворачивается, и тепло-горько улыбается: — Призраков не бывает, Томми.

***

Томас ждёт весну. Ждёт первый раскатистый гром, первую грозу и первый дождь. Ждёт первые журчащие ручьи, первые набухшие почки и первый свой бумажный кораблик. Ждёт, как запрокинет голову, ловя губами капельки с деревьев; как зажмурит глаза, глубоко вдыхая сырой утренний воздух; как будет провожать свой маленький парусник в непредсказуемое открытое море. Томас ждёт весну, ведь все это он будет делать не один. Но до весны им ещё так долго. И так счастливо. Ближе к центру рельеф острова постепенно переходит от широких равнин до неравномерных возвышенностей, вишенкой которых служит давно уже потухший тысячелетий вулкан. Горные хребты, щедро раскрашенные природой во всевозможные оттенки зелёного, все ещё напоминают Томасу бездушные стены Лабиринта, но он никак не может отказать себе в удовольствии увидеть бескрайнюю морскую синеву с высоты птичьего полёта. Томасу давно уже приглянулся здесь один холм. В противовес их обрыву, холм был на радость общителен, окружённый множеством собратьев, и до того дружелюбен, что Томас не испытывал никакой усталости, забираясь на вершину. Он бывал тут часто, но каждый раз, словно впервые, у него захватывало дух, и на пару минут он пораженно замирал, всем своим существом восхищаясь и одновременно не веря удивительной красоте здешних мест. Солнце, то самое роковое солнце, так любовно заливало невесомым светом раскинувшуюся поляну, так нежно гладило тянущиеся к нему лепестки армерии и горной лаванды и было так непозволительно близко, что Томас так глупо боялся обжечься. И каждый раз так глупо шептал, что всегда есть тот, кто обязательно его убережет. И это всегда было — будет — взаимно. Томас обещает — ставит свою жизнь, — что убережет его в ответ. Всё для этого сделает. — Долго нам ещё? — Ньют спрашивает это без упрёка: он совсем не устал. Томас знает, что Ньют необычайно счастлив видеть все это торжество природы вокруг. А Томас так счастлив — хочет — видеть Ньюта. — Нет, почти пришли, — он оборачивается назад. Ньют, разглядывающий что-то в траве, поднимает голову и тепло улыбается. Растрепанная чёлка лезет ему в глаза, и он так смешно — прекрасно — хмурится, пытаясь её откинуть назад. И Томасу так хочется ему помочь. Томас резко разворачивается и хватается за выступ. Осталось совсем чуть-чуть. — Пришли. Ньют поднимается следом и так же поражённо, как и Томас, замирает, а из его тонких пальцев выпадает неизвестный Томасу цветок. Ньют так светится изнутри, что сердце Томаса пропускает удар, глухо падая куда-то к вниз, и вновь поднимаясь, даруя Томасу силы, даруя возможность вздохнуть. Томасу порой кажется — он знает, — что дышать он может только благодаря Ньюту. И благодаря ему же Томас однажды сможет задохнуться. Ньют проходит вперёд, не отрывая взгляда от солнца и останавливается у края, заглядывая в водную гладь. Томас следует за ним, останавливается у большого камня, спугивая отдыхающую на нем ящерку, и опускается, наблюдая за Ньютом. Солнце бережно охватывает его силуэт, со стороны воды дует лёгкий ветерок, зарываясь в ярко-зелёной траве, а море внизу такое необычайно чистое-чистое, что Томасу кажется, будто бы он попал в Рай. А Ньют, его личный ангел Ньют, теперь всегда будет рядом. Всегда будет со смехом указывать на облачных барашков. — Ньют, — Томас не знает, что хочет сказать. Но Томас определённо хочет вновь заглянуть в его самые яркие на свете глаза. Ньют с улыбкой оборачивается, а у Томаса болезненно сдавливает в груди. Улыбка у Ньюта такая горькая-горькая. — Да, Томми? — подходит ближе — близко-близко — а оказывается так печально далеко. И Томасу так хочется пригладить его золотую чёлку. — Я… — Томас! — окрик раздаётся сзади, и Томас, вздрогнув от неожиданности, оборачивается. Минхо. — Минхо! — Томас резко подаётся вперёд, подбегает к другу и подаёт руку, помогая подняться. — Фу-у-ух, ну ты и забрался, дружище! — Минхо смеётся, отряхивается и осматривается по сторонам. — А что, красивое местечко! Вот только солнце в глаза долбит, надоело уже! — в шутку ворчит он. Томас беспокойно оглядывается в поисках Ньюта, боясь сейчас — снова — его потерять, и облегчённо выдыхает, когда видит его вновь стоящим у края спиной к ним. И лишь теперь натягивает улыбку и поворачивается к Минхо: — Тут уж солнце намного приятней. — Да уж, — Минхо фыркает, но, что неожиданно, решает не спорить. Вместо этого он, присмотрев себе камень Томаса, направляется к нему и устало падает. Некоторое время они молчат. Минхо был одним из тех, с кем Томасу всегда было комфортно молчать, был одним из тех, чьё молчание говорило больше любых слов. Вот только молчал он крайне редко. — Чего ты вообще сюда полез? — все же спрашивает он, прикрываясь от солнца. Томас оборачивается на Ньюта, который устал стоять и теперь сидит на прохладной земле, опираясь на руки и свесив ноги в воздухе. Он рассматривает небо, обводит взглядом облака и жуёт сорванную травинку. Его волосы колышутся, подобно колосьям пшеницы, теряются в прядях солнечные зайчики. Ньют так похож на ангела — Ньют самый настоящий ангел, его, Томаса, ангел, который, побывав на каждой из звёздочек далеких Парусов и пересчитав всех своих барашков, решил спустится — вернуться — к Томасу, теперь уже навсегда. — Томас, ты меня слышишь вообще? Навсегда. Но Минхо ведь не поверит. — Не поверишь, — бросив последний нежный взгляд на Ньюта, оборачивается, усмехается. И мазохистки ждёт вердикта — диагноза — лучшего друга. Минхо молчит. Опустив руки на расставленные ноги, он упирается взглядом в землю и упорно молчит. Тяжело. — А если поверю? То соврет. Томас оглядывается: — Тут очень красиво, да? Минхо поднимает голову и, словно ожидая подвоха, неуверенно кивает: — Красиво. Цветочки миленькие. На одном выступе я даже, кажется, видел эдельвейсы. Понятия не имею, откуда я это знаю, но они, вроде бы, очень-таки редкие. Так вот оно что. — Эдельвейсы, значит… — и оборачивается на Ньюта. Минхо оборачивается следом — в глазах мелькает недоумение, но он тут же отводит взгляд в сторону. Не видит. Ньют откидывает голову назад, широко улыбаясь, греясь под наконец-то ласковыми лучами. Поворачивается, хитро прищуривается: — Не видит, — одними губами шепчет. И улыбается. Ласковее любого солнца. У Томаса что-то щемит в груди. Кажется, где-то в области сердца. Кажется, он чуть подустал. И ещё, кажется, ему совсем немного — очень — тяжело. Невыносимо. Что спирает дыхание. — Я не попаду в рай, Минхо, — выдавливает Томас. Томасу не хватает воздуха. Томасу, на самом деле, много чего не хватает. — Ну уж нет, я не позволю тебе пропустить всё самое интересное, дружище, — произносит с напускным весельем, пытается хлопнуть по плечу, но, взглянув на Томаса, останавливает руку висеть в воздухе. Замирает. Смотрит серьёзно, весомо. — Я так… — Томас так хочет вздохнуть. — Ты не виноват, — отрезает. Виноват. О, боги, он так виноват — виноват — виноват. — Томас, ты… — Минхо, — перебивает, быстро, не давая и слова вставить — это важнее: — Минхо, ты ведь тоже видел своего ангела? Минхо замирает. И смотрит так затравленно. — Видел, дружище, — опускает взгляд. Не может говорить — врать, — глядя в глаза. Добавляет бесцветно, — а ты, Томас? Видел? И Томас так не хочет даже на секунду молчать. — Да. — «Вижу». Минхо улыбается краешком губ. Смотрит устало, хлопает ладонью по камню, рядом — приглашает. Томас опускается, наблюдая — держась — за Ньютом. — Ты же понимаешь меня. Да, Минхо? — Томас смотрит — умоляет, умоляет, умоляет. — Понимаю, Томас. Понимает. Минхо хороший. Томас так бесконечно ему благодарен. Но ему уже, кажется, пора. Томас поднимается, чувствуя на себе взгляд Минхо, слыша тихий вздох. Томас не думает об этом. Он подходит к Ньюту, садиться рядом, смотрит. И так доверительно — с надеждой — шепчет: — Ты же ангел, да, Ньют? Тот поворачивается, травинкой щекочет нос. Улыбается. — Я уж точно не ангел, Томми.

***

Закаты они провожают на берегу. Бездонная гладь спокойных зеркал океана, необъятный простор и бесконечная синева окрашивается в розовое золото, захватывает дух, затаивает дыхание. Исполинский шар солнца устало сменяет пост, добродушно одаривая последними своими лучами, лениво опускаясь за далёкую линию горизонта. Бережно таит в своём свете нежные взгляды за завесой волос и невесомые касания кончиками пальцев. И так стремительно прощается. Ньют стоит ближе к солнцу, касаясь воды стопами, не спеша отмеривая шаги — дальше от мира. Вода тут холодная. Простудится. — Можно мне к тебе? — Томас не может — не решается — приблизиться. Томас так не любит прощания. — Я пойду за тобой куда угодно. — Нет. Не сейчас… — голос слышен издалека. Он уходит. — А когда? — а Томас не отпускает надежду. Даже когда она сама так сильно хочет высвободиться. — Лет через пятьдесят, Томми, — задумываясь, наконец отвечает. И всё дальше, растворяется — в воде или в солнце. — Ньют, это долго, — А он уходит. Господи, он действительно уходит! — Терпи, — на вечное мгновение оборачивается, на вечное мгновение даря улыбку — прощание. Последнюю, ласковую и такую нужную. И сейчас, и всегда. — Ты должен терпеть. — Ньют… — И, Томас, пожалуйста, — даря последний взгляд — дыхание, — Пожалуйста, береги всех ребят и береги себя. Ты достоин счастья. Спасибо, что… Солнце окончательно покинуло небосклон. Ушло за горизонт. Утром Томас проснётся. Вновь приснится весна и подснежники. Потянется. Пойдёт считать облачных барашков. Нарвет эдельвейсов. Поднимется на обрыв, посмотрит на небо. А сейчас под тихую мелодию далёких волн зажигаются на небе первые звезды далёких Парусов. Закат он провожал на берегу. Кажется, Томас так и не научился отпускать.