Вечный октябрь

Ясуо на дух не переносит планирование. Он сдается на пятом початом ежедневнике, зло разрисовывает оставшиеся страницы абстракциями и рожицами — неизменно удивленными. Он плох в планировании настолько, насколько это возможно. Строчки, написанные собственным летящим, неразборчивым почерком, вызывают только протест — с запозданием брови сходятся на переносице, верхняя губа брезгливо поднимается. Ежедневник диктует ему тренировку в три часа — и он опаздывает. Неосознанно-нарочно, противореча своей привычке приходить за пять минут до. Легко склоняется перед сенсеем. Удовлетворение сворачивается в груди пушистым котенком. Бороться с собой становится рутиной. И потому он забрасывает исчерканную книжицу на верхнюю полку — она делает только хуже. С окружающими Ясуо не любит сражаться. Не любит конфликтовать, но идет на это легко, обвитый лианой фатализма. Некоторые люди не прощают слабости. Некоторые обстоятельства не дают тебе на нее права. Мужчина немолод, импозантен и одет в брючный костюм. Похож на бизнесмена. Выразительные глаза не бегают, баритон уверенно уведомляет Ясуо, что он близкий друг родителей. Что они попросили его забрать. Кое-что случилось. Вокруг — май. Насыщенно-зеленая трава скрывает запах лета, позади гудит школа, младшие классы пинают мяч на площадке. Ясуо улыбается. Ему смешно. Легкие кеды обдувают свободой — подталкивают бежать. Он почти чувствует, как они пружинят от резких толчков. Он качается с носочков на пятки, чувствуя на себе странный взгляд. Другой двенадцатилетка не понял бы — но Ясуо понимает. О, как же он понимает. Улыбка больше похожа на оскал, когда он мотает головой и направляется вперед, цепляя большие пальцы в карманах форменных шорт. Мужчина движется за ним. Ясуо ждет, с пузырящимся внутри азартом высчитывая, когда он начнет действовать. За этим поворотом? В безлюдном переулке? Бизнесмен хватает его за запястья, заламывая руки. Лицом утыкает в бампер невзрачной, похожей на сотни других машины. Шепчет что-то мерзкое, обжигая дыханием ухо и шею. Хватает за волосы. Полноценный оскал, скрытый от чужих глаз, выглядит откровенно хищно. Ясуо не любит конфликты и не любит педофилов. И это до отчаяния невзаимно. Мужчина наваливается всем телом, начинает накручивать волосы на ладонь — и Ясуо ныряет ласточкой. Сероводород ныряет в чужой нос и рот, растекается между сильными пальцами, злится и улюлюкает, отправляя четверть товарищей по чужому кровотоку. Схема отработана, к сожалению, до блеска. Ясуо уже давно перестал считать, сколько раз его зажимали в укромных уголках с мерзкими намерениями. Это стало одной из причин решаться — раз за разом. Причуда была ему нужна, чтобы выбираться из отвратных ситуаций снова и снова. Целым, без желания содрать с себя кожу. Насилие не желало его отпускать. Догнало в виде слишком яркого мира и внешности, которую он ненавидел. Все еще — ненавидел. Он смог принять причуду. Смог влиться в семью достаточно, чтобы искренне обнимать и желать хорошего дня. Смог, в конце концов, смириться со вселенной насилия, с его возвышением и облачением в смешные яркие наряды. Он даже пытался учиться драться — результатов почти не было, он не желал причинять вред своему сенсею, но… Но все же он был почти стабилен. Во всех этих сферах. Но внешность… Он ненавидел лисий разрез глаз, молочную кожу и блестящий янтарь вокруг зрачка. Он сделал пять проколов в попытке смазать изящность и миловидность. Ясуо брился налысо, сбрасывал и набирал вес, бесконечно тренировался; делал почти все, что мог придумать. Лишь бы зеркало показало обычного мальчика, а не андрогина с модельным лицом. Не помогало. А обретенная стабильность не давала взять в руки нож и попросту изуродовать себя. Мужчина тяжело, некрасиво осел на асфальт. Ясуо вернул себе частицы, дотошно пересчитал — не хватало трех. Допустимая погрешность. Скорее всего, он материализуется с пустым желудком или срезанными кончиками волос. Звонкий мальчик-подросток соткался из ниоткуда. Огляделся по сторонам — мерзкий человек выбрал удобное место: ноль свидетелей — и пошел дальше, насвистывая себе под нос что-то неизвестное. Этому миру — неизвестное. Ветер трепал задиристый хохолок на макушке, кроссовки приятно пружинили. Ясуо развлекался, тщательно глядя на асфальт и переступая трещины. Педофилы в какой-то момент перестали его расстраивать. Звучит жутко; это и есть жутко. Пластичность человеческой психики удивительна. Ясуо не любил думать об этом, не любил вспоминать свои первые годы в новом мире. Вообще все, что было до сенсея. Слишком плохо, тяжело, отдает затхлостью и суидцидальными намерениями. Сенсей помог ему, как не помог бы ни один психолог. Морита-сейчас и Морита-пять-лет-назад различались как догоревший окурок и целая пачка сигарет. Нет… Плохое сравнение. Сигареты лезли ему в голову всякий раз, когда он забывал не думать о белой обезьяне. Бросать курить оказалось тяжело — сильно тяжело. Свой стаж он тоже не подсчитывал. Специально. Чтобы не думать о грустном и не расстраиваться слишком сильно. Так вот… Педофилы, причуда, целостность… Все было связано напрямую. Это была какая-то извращенная, темная сторона жизни мальчика из хорошей семьи, с заботливыми родителями и чудесной комнатой. Ясуо научился сталкиваться со своим страхом. Лоб в лоб. Научился использовать причуду, подчинил себе, насколько это было возможно. Разрешил себе чувствовать. Целостность. Личности, характера, мировоззрения. Он смог смириться с этим миром. С его насилием, мерзостью, с игрушечными героями — будто в насмешку над воспоминаниями. В его прошлой жизни герои были именно героями. Не фансервисными персонажами, обустраивающими места для зрителей рядом со сражением. все, чтобы получить свою фанбазу В какой-то момент Ясуо просто устал злиться. И тонкой, мерзотно-розовой ниточкой к этому всему вела его внешность. Внешность, домогательства, зажимания у стенок… Ему пришлось научиться нырять с обрыва. Без присмотра тренера и его страховки. Слишком далеко зашел первый раз, слишком отвратительно он себя чувствовал, слишком близко был к тому, чтобы изрезать свое миловидное лицо. Тогда у Ясуо получилось. Но было слишком поздно. В какой-то момент это стало обыденностью. Он не собирался отказываться от самостоятельности; не для того отвоевывал право на самостоятельное передвижение с раннего детства. Маленький мальчик — так похожий на девочку — не мог не привлекать внимание. Втайне Ясуо гордился тем, что не струсил. Научился бороться с этим, а не запер себя в комнате. Не изуродовал себя (пока что). Это было его маленькой победой. Он отказывался убегать от страхов. И поэтому сейчас шел, насвистывая Катюшу, а за его спиной лежало еле дышащее тело.

***

— Молчи, — наставила на него иглу девушка. Ясуо умилительно похлопал ресницами: — Сая, ну ты чего? Я же просто… — Мне твои родители уже голову открутили, — взмахнула рукой мастерица тату и пирсинга. Ясуо отпрянул — игла пролетела слишком близко к глазам. — Я с ними договорюсь! — Нет! Девушка тяжело вздохнула, глядя на просительную улыбку Мориты. Один раз она уже поддалась — и чего ей стоила та несчастная мочка? А ведь родители подростка пришли выяснять еще и о хряще; втроем они в ужасе поняли, что его Ясуо проколол себе сам. После этого родители отобрали у подростка набор игл. Не помогло. Когда Ясуо хотел, он был потрясающе настойчив. С таким упрямством баран проламывает новые ворота, не заботясь о рогах. Мочки, хеликс, индастриал, губа, бровь… — Нет, — твердо сказала девушка. Она положила этому начало, но продолжать свою ошибку не собиралась. На ее совести останется только один прокол несовершеннолетнему — самый базовый и безопасный. Сая берегла свои нервы и не собиралась думать о том, кто же сделал ему другие и каким чудом обошлось без осложнений. Не сам колол индастриал — и на том спасибо. — Ну Сая!