Чувства, что я берегу

      Они были с ним всегда, но Чжоу Цзышу не придавал таким мелочам значения раньше. Запах каждого сезона в усадьбе Времен года. Запах вечернего костра в лесу. Запах свежего ветра у воды.       Они стирались, гасли со временем, и иногда Цзышу вытаскивал их из памяти, перебирал, словно драгоценности, и прятал обратно. Не так уж долго ему осталось это терпеть, и не так уж долго все это помнить. Только хотелось еще.       Предательски хотелось, как бы он ни уговаривал себя, что смирился. Вдохнуть еще раз аромат цветущей зимней сливы. Свежезаваренного чая. Приготовленного лао Вэнем бульона.       …запах темных волос, разметавшихся во сне по постели, он наверняка травянистый, чуть горьковатый и немного цветочный. В его лишенном оттенков обоняния мире он занял бы особое место.       Вкус притупился почти одновременно с обонянием. Нет, Цзышу еще различал соленое, сладкое, кислое и горькое, но с каждым днем становилось все хуже. Представлял, каким именно должно быть очередное изысканное блюдо, искренне хвалил стряпню лао Вэня и старательно воскрешал в памяти вкусы и то, как должен их ощущать. Тщательно представлял, до мельчайших оттенков. Терпкость хорошего вина. Сладость засушенных фруктов. Остроту синьцзянских специй.       ...вкус чужих губ, доверчиво приоткрытых, чуть влажных, с легкой горчинкой, оставшейся после вина. Наверняка это был бы особый ни с чем несравнимый вкус.       Время от времени у Цзышу немели кончики пальцев и это, пожалуй, было страшнее остального. Боль иногда уходила, но старший Ё был прав, это значило, что ему становилось хуже. Потому что иногда он переставал чувствовать. Стертая в кровь нога не беспокоила, пока кровь не начала хлюпать так, что он слышал, раньше, чем чувствовал. Но самое страшное – меч, который всегда должен быть продолжением его самого, перестал ощущаться в руке. Всего один раз, во время тренировки, и совсем ненадолго, никто ничего не видел и не заметил, но сам он уже знал. Поэтому старательно, с прилежностью первого ученика запоминал все ощущения, пока они не исчезли. Жар пиалы с чаем в руке. Рельеф рукояти меча. Прохлада шелковой ткани.       … мягкость черных прядей, суматошный стук сердца, ощутимый под пальцами, гладкость горячей кожи. Тепло тела в непрошеных, неловких объятиях и неуверенные объятия в ответ.

***

      Первое, что вернулось после странного ритуала старшего Ё – обоняние. Запах пыли, лежалой бумаги и мороза ударили в голову так, как ни одно вино в этом мире. На мгновение даже закружилась голова, но Цзышу не успел обратить на это внимание. Как и на металлический привкус крови во рту, которому, пусть в таком дурацком проявлении, тоже стоило обрадоваться. Но куда там! Вместе с вкусом вернулось зрение – побелевшие вдруг волосы Вэнь Кэсина почти светились во мраке Оружейной. Это было страшно. Как и то, что вернувший слух не уловил ни единого звука, кроме собственного дыхания. А похолодевшие тонкие ладони, едва не выскользнувшие из рук Цзышу, стали самым страшным кошмаром всей его жизни. Безвольные, безжизненные, он ловил их, кажется, целую вечность, так медленно складывая для себя всю картину произошедшего. Время будто замерло, слиплось в смолу, мучительно растягивая каждое страшное мгновение.       Он должен был злиться. Так отчаянно-страшно злиться на своего младшего, который опять сам всё решил и сделал по-своему. И просто не мог. Понимал с болезненной ясностью: никогда не сможет.       Ци рванулась будто сама, пронеслась бурным потоком по восстановленным меридианам (полноценным, широким, не истерзанным гвоздями – он отметил это совсем маленькой частью сознания), хлынула через руки – в чужие. Нет, не чужие, родные, знакомые до последней родинки на пальце, силясь удержать, вернуть, не отпустить. Он не просто «отдал» кому-то свое сердце. Вэнь Кэсин в его руках сейчас и был его сердцем. Выдранным из груди, кровоточащим, неживым.       Цзышу уже терял его два раза, третьего не будет. Просто не может быть.       Он держал его. Руками и силой – тело, тихим шепотом – дух, уговаривая остаться, не уходить к мосту Найхэ. И обращался ко всем богам сразу, чьих имен знал и не знал, призывал, просил, умолял.       Оставить.       Не забирать.

***

      Весна в горах поздняя, ленивая. Ей некуда спешить, некуда торопиться.       У нее запах обещания.       Вечности.       Разделенной на двоих.       Теперь она всегда пахнет алебастровой кожей, спрятанной в пестрые шелка.       И нет ничего лучше губ, мягких, податливых, каждый раз отвечающих горячностью и готовностью. Казалось, он до сих пор чувствует на них горечь выпитого вина и сладость засахаренных фруктов.       Вэнь Кэсин – горный бурный поток. Журчит, не переставая, гремит время от времени. Его слушать – не надоедает. Цзышу закрывает глаза, слушая очередную поэму. В его руке рука Вэнь Кэсина, и он поглаживает маленькую родинку на среднем пальце. Вэнь Кэсин улыбается – Цзышу слышит это в его голосе. Поэтому открывает глаза.       В свете весеннего солнца он ярче всего – больно смотреть. Серебро волос сияет, на фарфоровой коже темные мазки бровей. Глаза – бездна озорства и нежности. На алых губах лукавая, дразнящая улыбка.       Но Цзышу смотрит. Впитывает его образ, запоминает каждую деталь, каждую черточку и тень от ресниц. У них целая вечность на двоих, но он все равно смотрит.       Смотрит и не может насмотреться.