sugar on loan

            Минхо не уверен, в чем дело, но что-то явно не так.             Всё начинается, когда густую утреннюю тишину резко пронзает звон будильника, и он просыпается, чувствуя чью-то руку вокруг своей талии, и чье-то лицо, уткнувшееся ему в грудь. Джисон. Его не было рядом, когда Минхо засыпал, да и вообще, прошло очень много времени с тех пор, как они в последний раз спали вместе. Его укладка сохранилась со вчерашнего дня, но видно, что гель с лаком в волосах постепенно начинают терять свою силу. Они часто заваливаются спать, так и не смыв их с волос – слишком устают, – и Минхо вдруг становится интересно, во сколько Джисон вернулся.             – Господи, – ворчит себе под нос младший, сминая пальцами его футболку.             Минхо сглатывает.             – Что?             – Выруби будильник.             Он не знает, где телефон, поэтому вслепую роется в простынях, пока не находит его под подушкой. Пальцы всё еще онемевшие ото сна, поэтому он возится с ним с несколько секунд и вдруг чувствует, как Джисон мягко и тепло вздыхает ему в грудь. В комнате, наконец, воцаряется тишина. Он слышит, как на кухне скрипят стулья. Младший горячо прижимается ближе, и Минхо не уверен, стоит ли ему отстраниться.             Джисон стонет и отодвигается, ровно настолько, чтобы Минхо увидел его размазанный макияж и темные круги под глазами.             – Как же я устал.             В грудь забирается нечто неприятное, тяжелое, скручивается в узел и не хочет никуда уходить. Он прочищает горло.             – Во сколько ты вернулся?             – Не знаю, – он, наконец, убирает руку с его талии и, зевнув, прикрывает рот, – В три… может, в четыре.             – Джисон…             – Слишком рано для нравоучений, хен. Даже не думай.             Минхо замолкает и отводит глаза. Он знает, что Джисон, если он устал, обязательно будет огрызаться, поэтому давить не хочется. Он пытается сесть, но Джисон тянется вперед и хватает его за футболку. Он инстинктивно замирает, все еще не решаясь посмотреть ему в глаза.             – Пора вставать.             – Не хочу, – он дергает ткань на себя, и Минхо, сдавшись, откидывается назад на подушку, – Давненько я не спал с тобой, – он снова утыкается лицом ему в грудь. Боже, как же тепло.             – Тяжелая ночь? – и он прекрасно знает ответ. Иногда Минхо кажется, что они связаны невидимой нитью – общие интересы, сердца, мысли, – кажется, что они всегда настроены на одну и ту же частоту. Он уже и не вспомнит, когда это началось.             Джисон мычит в ответ.             – Кошмары.             Это плохо. Кошмары появляются только тогда, когда он балансирует на грани срыва. Минхо чувствует, как эмоция, дать название которой он пока не может, сладким вкусом оседает на языке – он испытывает это не в первый раз. В голове возникает мысль о том, что ему, возможно, стоило бы сейчас притянуть младшего к себе, зарыться лицом в его волосы и сказать, что все будет хорошо. Но в последнее время все настолько не хорошо, что и дураку несложно будет догадаться, что слова его – сплошная ложь. Поэтому он молчит, пытаясь избавиться от сладкого привкуса, но тщетно.             Что-то сегодня не так.             Они, спотыкаясь о собственные ноги, после нескольких часов съемок заваливаются в комнату. Минхо уверен, что от него сейчас несет морепродуктами и растительным маслом, но его мозг зациклен на кое-чем другом, да настолько сильно, что это пугает. Он хочет избавиться от этих мыслей, хочет взять их в руки и выбросить куда-нибудь в окно, но они накрепко засели в голове.             Поэтому, когда час спустя он видит Джисона, сидящего на диване, после душа, в растянутой футболке, сползающей с одного плеча, ему хочется бежать. Он думает над этим, – серьезно думает, – но Джисон вдруг поднимает взгляд и улыбается ему.             – Иди сюда. Мне скучно.             Минхо хмурится и засовывает руки в карманы толстовки.             – Я устал. Если хочешь кого-нибудь побесить, выбери другую жертву.             Джисон обиженно хмурится, походя на ребенка. Минхо знает, что всё это – надутые губы, щеки, – напоказ, но каждый раз срабатывает. Срабатывает, потому что Минхо глупый, потому что привкус сахарной ваты снова оседает на языке, и его от него уже тошнит. Он сглатывает.             – Ладно. Подвинься.             Джисон не двигается.             – Тут и так много места.             Он похлопывает рядом с собой.             Ни черта не много, но Минхо всё равно сдается. Он всегда сдается.             На какое-то время воцаряется тишина, в той мягкой, непринужденной манере, к которой он так привык. Он откидывается на подушки дивана, но продолжает думать об этом чём-то, что он просто не в силах игнорировать. Он пытается думать о чём-то другом, настойчиво потирая виски кончиками пальцев. Толку от этого мало.             Джисон хмыкает и протягивает ему какой-то пакетик. Поняв, что там конфеты, Минхо качает головой. Вскинув бровь, Джисон ловко раскрывает упаковку.             – Что с тобой?             Минхо ерзает на месте.             – Ничего.             – Так я и поверил, – закатив глаза, он кладет одну конфету в рот. Минхо наблюдает за тем, как он языком перекатывает её туда-сюда, – Лжец из тебя дерьмовый. Минхо боится того, что может сказать в ответ, поэтому он хватает ближайшую подушку и вместо ответа хлопает ею младшего по плечу.             – Эй, эй! – кричит тот, прикрыв лицо руками, – За что? – пакетик с конфетами соскальзывает с его колен, и они рассыпаются по полу.             – За то, что раздражаешь меня.             – Это ты весь день был не в настроении, – хмыкает Хан. Он тянется за подушкой, прижимает её к груди старшего, а затем принимается собирать рассыпанные конфеты. Оставив их на кофейном столике, он выпрямляется, – Я надеялся, что ты отвлечешься, когда мы начнем готовить.             – Всё в порядке. Мне понравилось.             По лицу младшего становится понятно, что его слова его не убедили.             – Ты не разговаривал со мной всю дорогу домой. Я так понимаю, мы теперь не просто «парочка», а «парочка в ссоре»? – выражение его лица сменяется дерзкой ухмылкой.             Минхо ненавидит, когда Джисон так говорит. Парочка. Родственные души. Малыш. Потому что он чувствует, как гребаная сахарная вата течет прямо по венам, и ему становится дурно.             – Хватит.             Джисон словно трезвеет. На секунду единственным звуком становится конфета, стучащая о его зубы.             – Что хватит?             Минхо чувствует, как в животе нарастает тревога.             – Тебе не кажется, что ты… зашел слишком далеко?             Младший моргает, в замешательстве нахмурив брови.             – Ты это о чём?             – Ты прекрасно знаешь, о чем я, – он прочищает горло. Не хочется говорить это вслух, но он уже начал, да и Джисон так просто не отстанет, – Я о том, что думают о нас фанаты.             Джисон смеется. Но в его голосе ни намека на веселье.             – Ах да, это ведь я сказал, что мы станем следующей парой, которую раскроет Диспатч.             В чем-то он прав. Теперь Минхо чувствует себя глупо. Ожидаемо. Он хмурится и отворачивается.             Долгая, долгая тишина.             – Можем перестать, если ты так хочешь, – нарушает её мягкий, словно перышко, голос младшего, – Но фанатам нравится.             Минхо шумно выдыхает. Грудь сдавливает, и живот болит.             – Нет, всё нормально, просто… я не знаю, – снова сладость на языке, – Тебе не кажется, что ты только подпитываешь их фантазии своими «Выходи за меня»?             Пауза.             – Ты всё еще думаешь об этой херне с осьминогом?             – Нет, – автоматически врет он. Отвернувшись, он молится, чтобы Джисон не понял этого по выражению его лица.             – И что, мне теперь… – слова отскакивают от конфеты во рту, – мне извиниться?             Сегодня что-то точно не так, потому что обычно Минхо не думает о таких мелочах. Он снова ерзает на месте и подтягивает колени к груди.             – Не надо.             – А что надо?             – Я не знаю, – он кладет подбородок на колени, – Просто это странно – шутить об этом. Ты ведь никогда не сказал бы такое всерьёз, – он не сводит глаз с телевизора, делая вид, что с увлечением рассматривает домашнюю страницу Нетфликса. На экране какая-то документалка – та, что Джисон собирался посмотреть всю неделю. Острый узел в груди будто режет внутренности. Привкус на языке становится еще слаще.             Джисон ничего не говорит. Он откидывается на спинку дивана и хватает пульт. Они сидят в тишине, нарушаемой только звуком конфеты, бьющейся о его зубы.             Минхо теребит выбившуюся из толстовки ниточку.             – Я пойду спать.             Он как раз собирается встать, когда Джисон вдруг начинает говорить:             – Всё, что я говорю – всерьёз.             Минхо замирает на месте. Его тошнит, пальцы покалывает, а сахар чувствуется даже на губах.             – Джисон, не надо…             Взгляд младшего не отрывается от телевизора. Он пожимает плечами, и говорит это так… просто.             – Если бы мне пришлось выбрать одного человека, с которым я хотел бы провести остаток своей жизни, это был бы ты. Это одно и то же, тебе не кажется?

▣

            Проходит месяц, но все по-старому: сладость на языке, тепло и ночи, проведенные в его объятиях. Лучше не становится, но и хуже – тоже. И он уверен, что это всё, на что они могут надеяться.             Они устали. Все они очень устали.             Они иногда пьют, и Чан больше не противится. Поэтому, когда Чанбин заваливается домой с несколькими бутылками соджу в пакете, им не нужно говорить, что с ними делать. Чан только вздыхает.             – Ладно, всё равно у нас завтра выходной.             Уголок рта Феликса приподнимается. Не радостно, скорее – грустно.             – Надеюсь, так ты хоть немного поспишь, – говорит он по-английски.             Чан не отвечает.             Обычно, когда они пьют вместе, стоит смех и гул, но сегодня каждый глоток соджу только клонит в сон. Чонин засыпает прямо на полу еще до того, как стрелка часов переваливает за одиннадцать. Чан на ватных ногах несет его в постель. Чанбин прижимается щекой к кофейному столику и издает хриплый, невеселый смех, наблюдая за тем, как по полу катится пустая бутылка.             – Всё как-то херово, да?             Сынмин, лежа на диване, согласно мычит в ответ.             Минхо тоже чувствует, как усталость наполняет тело, пусть он и не так пьян, как остальные. Феликс изо всех сил пытается связать слоги в слова, а слова – в предложения, а Чанбину требуется всего несколько минут, чтобы заснуть. Чан, еле стоя на ногах, и их отводит в комнату. Минхо чувствует, что дышать становится труднее.             Джисон лежит на полу, прислонившись головой к дивану. Он всегда, напиваясь, липнет ко всем подряд и распускает сопли, поэтому он в своей обычной манере перекатывается и хватает за ногу Сынмина.             – Люблю тебя, братан. Люблю.             Сынмин вяло, сонно пытается его оттолкнуть.             Минхо – его следующая цель. Старший только и может, что наблюдать за тем, как Джисон мгновенно тает, ложась рядом и глядя на него с нежной улыбкой на губах. Он так близко, что Минхо чувствует сладкий запах клубничного соджу. Парень тянется вперед и хватает его за запястье обеими руками. Пальцы, словно тлеющие угли, впиваются в кожу, но Минхо слишком устал, чтобы отстраниться.             – Я люблю тебя.             Во рту пересыхает.             – Ага, – все, что он может выдавить.             Между бровями младшего появляется складка.             – Скажи, что тоже любишь меня.             Сладость снова оседает на языке. Клубника и сахарная пудра. Еще чуть-чуть, и его вырвет.             – Нет.             – Скажи, – обычный тон сменяется жалобным нытьем, – Скажи.             – Ничего я не скажу, – Минхо не уверен, почему упрямится. Может быть, будет лучше, если он сдержится.             Джисон хмурится еще сильнее.             – Ты не любишь меня.             – Что?             – Ты меня не любишь, – его глаза большие и яркие, как и всегда, когда он расстраивается. Волосы растрепаны. Взгляд не отрывается от его лица. Он красивый.             – Зачем мне говорить, если ты и так это знаешь.             Нет, Минхо не настолько пьян, чтобы сказать это вслух.             – Что я знаю? – слоги с трудом складываются в слова. Джисон не отпускает его запястье.             – О боже, – стонет Сынмин в ближайшую подушку, – Вы меня в могилу сведете, – он вскакивает и едва удерживается на ногах. Минхо думает, стоит ли встать, чтобы помочь ему, но тот уже оказывается в коридоре, бормоча что-то себе под нос и попутно выключая везде свет. Минхо почти уверен, что слышит что-то вроде «отвратительно» и «почему я всегда должен это терпеть».             Джисон с нетерпением избалованного ребенка дергает его за руку, и Минхо поворачивается к нему лицом. Гостиная плывет, тени бегают по ней, будто карманные часы гипнотизера, и ему вдруг кажется, что он немного пьянее, чем думал. Он моргает, пока тени не успокаиваются. Джисон всё еще смотрит.             – Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь.             Хочется отшутиться, сказать что-нибудь остроумное, но мозг словно каша. Здесь, в темноте, пока все спят, всё ощущается по-другому. Когда в венах кипит алкоголь, а лицо Джисона в паре сантиметров от его, всё ощущается по-другому. Всё по-другому.             – Я люблю тебя, – наконец, шепчет он, но тут же жалеет.             Это не то, о чем можно забыть с восходом солнца. Не случайность. Не шутка. В его словах солидная доля правды, и он чувствует, как выпитое соджу грозит вот-вот вырваться наружу.             – Так и знал, – бормочет Джисон, – Я так и знал, – он отпускает его запястье и обнимает за талию. В темноте всё расплывчато, но Минхо, пусть и забыл надеть контактные линзы, прекрасно видит его стеклянный взгляд. На утро Джисон этого не вспомнит, – Знаешь, – он сонно моргает и склоняет голову набок, – Если бы я мог, я бы и правда сделал тебе предложение, – с губ срывается смех, но это пустой, глухой звук, – Но я не могу.             – Конечно, не можешь, – Минхо сглатывает сладость. Это говорит не Джисон. Это говорит алкоголь.             Джисон мычит и наклоняется ближе. Минхо чувствует, как его пальцы впиваются в его талию.             – Я не хочу оставлять тебя одного. Я скучаю, когда тебя нет рядом, – еще чуть-чуть, и он уснет, – Не оставляй меня.             – Я… я никуда не уйду, Джисон.             – Уйдешь, – на его лице мелькает внезапная вспышка трезвости, – Однажды ты уйдешь.             Минхо хочет отвести взгляд. Он должен отвести взгляд. Должен. Но чужие грустные глаза не позволяют. Сладкая вата, клубничный соджу на языке. Что, если он позволит себе поддаться этому сладкому вкусу? Тени скользят по его лицу. Утром Джисон не вспомнит.             – Я никуда не уйду. Не уйду.             – Не уходи, – в глазах младшего резкий фокус, и Минхо не уверен, что ему делать, – Пусть пройдет пять, десять или сто лет. Не уходи.             – Не уйду, – выдыхает Минхо, – Обещаю.             Печаль мгновенно сменяется нежной, ленивой улыбкой.             – Хорошо.             Он так близко. Воздух между ними настолько густой, что дышать трудно. Минхо чувствует головокружение.             – Хорошо, – шепчет он в ответ.             Время становится тягучей патокой, комната плывет, и, возможно, Минхо слишком пьян, чтобы понять, кто тянется первым. Возможно, это и не важно. Возможно, всё, что сейчас важно, – это то, какие мягкие у Джисона губы, насколько рядом с ним тепло. Джисон целует так, будто точно знает, чего хочет. Он прижимается ближе, проводит языком по его губам, и Минхо снова чувствует клубнику. Он целует в ответ легко, нежно, медленно, чувствуя, как младший улыбается ему в губы. Он ничего не говорит, но ему и не нужно. Минхо знает.             Знает.             Джисон все ближе и ближе, забирается к нему на колени, кладет руки по обе стороны от его шеи. Наверное, он тоже чувствует эту сладость, оседающую на языке. Они так близко, что трудно дышать. Воздух в легких заканчивается. Джисон выдыхает ему в губы, нежно поглаживая его щеку, и задыхается, когда Минхо тянется к его талии и слегка впивается пальцами в кожу.             Всё вокруг такое хрупкое, будто реальность вот-вот развалится на части, если они будут делать всё слишком быстро. Их тела, сердца, мысли превратились в стекло. Кажется, что еще секунда, и оно разобьется. Минхо и думать об этом не хочет, поэтому он проводит ладонями по его спине и путается пальцами в его волосах.             Джисон отстраняется, но он всё еще близко. Настолько близко, что Минхо чувствует вкус клубники.             – Всё, что я говорю, – всерьёз, – его дыхание прерывается, когда Минхо крепче сжимает его волосы, – Всё.             – Что – всё? – Минхо удивляется собственному дрожащему голосу, будто кто-то выбил весь воздух из легких.             – Что я люблю тебя, – слова выходят с трудом. Он всё еще пьян. Утром он не вспомнит, – Что хочу быть рядом.             Минхо тоже пьян. Возможно, ему слишком плевать на последствия, потому что этот хрупкий, будто папиросная бумага, момент всё равно долго не продлится.             – Я тоже тебя люблю, – и это, несомненно, правда. Джисон понимает (а может и нет) и смотрит так искренне, что кружится голова, – Я никуда не уйду, я буду рядом. С тобой.             Джисон внезапно выдыхает, тая в его объятиях с усталой улыбкой на губах. Он пальцами обводит линию его подбородка, а затем скользит по губам, – так нежно, что Минхо едва чувствует, – и задерживается на них на секунды, минуты, часы, – он не уверен. Взгляд его тоже прикован к его губам.             – Я хочу запомнить этот момент.             Воздуха становится мало, потому что, возможно, всё это реально. Возможно, Джисон понимает, что делает. Комната снова плывет. Нет, нет, нет, наутро они должны забыть об этом. Этот нежный, хрупкий момент должен остаться здесь, между ними. Сладость на языке становится приторной, и ему становится дурно.             – Ты же понимаешь, что нам придется забыть об этом, – шепчет он.             Джисон ведет большим пальцем по его нижней губе, и Минхо не знает, что делать, поэтому приоткрывает рот и прислушивается к вздоху, слетевшему с его губ.             – Да. Да, я знаю, – вот она снова, эта на удивление трезвая ясность в его голосе.             Минхо не знает, что будет дальше.             Но ему и не нужно, потому что Джисон снова подается вперед и целует его. Он с силой вжимает его в спинку дивана и дергает за футболку. Минхо отвечает быстрее, чем разум успевает закричать «нет, не надо, вы не должны этого делать», он тянет его за волосы, потому что уверен, что именно этого младший и хочет. Потому что он всегда знает, чего он хочет. Потому что они дополняют друг друга. Потому что они настроены на одну и ту же частоту.             Поэтому, когда Джисон скулит, он не удивляется.             – Хочу, чтобы это длилось вечно, – выдыхает он. От него пахнет клубникой, и Минхо понимает, что тоже этого хочет. Секунды, минуты, часы, вечность. Он ведет ниже и ниже, пока Джисон не откидывает голову назад и не издает тихий вздох. Он проводит губами по его шее и чувствует, как он дрожит у него на коленях. Его пальцы, вцепившиеся в ткань его футболки, тоже дрожат.             Возможно, утром он и не вспомнит.             Реальность по-прежнему хрупкая, словно тонкое стекло, но Минхо считает, что он держит ситуацию под контролем. Взойдет солнце, и она превратится в множество маленьких осколков, но сейчас он сосредоточится на том, как Джисон выдыхает его имя ему в губы. Он сосредоточится на своих руках, обвивающих его талию, на сладкой вате, на ногтях, царапающих кожу. Может быть, Джисон вспомнит, а может, и нет, а может, ему плевать. Он тонет в клубничной сладости, тонет в чувствах, тонет в Джисоне, и только это сейчас важно.