Un taglio

      У меня на пальцах лет с 15 часто стали появляться ранки. Это Виктория до крови стирала фаланги о струны бас-гитары. Я знал, что она мой соулмейт. Каждая ее ранка, ушиб, удар отзываются во мне на том же месте, где это произошло у неё. Хорошо, что она не чувствует моей боли, иначе бы чувствовала то, как я дерусь с ее обидчиками.       Но я бы не хотел, чтобы она знала это. Как и то, что я чувствую ее, то, как мы с ней тесно связаны. Конечно, ментально, душами мы и без того связаны, ведь мы идём бок о бок много лет. Пусть для неё и как друзья, но для меня нет. Для меня она значит гораздо больше, чем любой другой человек на этой планете.       И я ни за что не дам ее в обиду.       Я знаю, что Ви почти никогда не говорит о своих проблемах, о том, что творится у неё на душе. Но я все же по возможности старался поддерживать ее во время панических атак, голодовок и прочего. Я всегда старался сделать ее жизнь лучше, показать ей краски. Она ведь видит все черно-белым, и это печалит. Мне всегда хотелось видеть ее прекрасную улыбку как можно чаще. Кажется, это удавалось только во время наших репетиций и прогулок вдвоём или всем вместе.       Только в последнее время почему-то все шло далеко не гладко. Мы с ребятами часто ссорились, Виктория часто плакала, расстраивалась, потому что винили во всех бедах ее. Я в том числе, и за это я чувствую вину. Старался сгладить ситуацию, Ви слабо улыбалась, делая вид, что все в порядке, но было заметно, что с каждым днём ей все хуже.       Сейчас она спит — я надеюсь — в соседнем номере, а я лежу и не могу перестать думать о том, как мне загладить вину из-за очередной ссоры. Иду в ванную, чтобы умыться. Холодная вода немного помогает, но вдруг левую руку пронзает дикая боль. Я чувствую ее с внутренней стороны предплечья, плавно идущую от запястья выше. Разум мгновенно отрезвляется, и на смену приходит ужас. Дикий, холодный, прознающий изнутри.       Вылетаю как можно быстрее из номера, по пути чувствуя точно такую же боль в правой руке. Врываюсь в ее номер и не вижу никого в спальной зоне. Понимаю, что, скорее всего, Ви в ванной, и влетаю туда, слыша дикий звон падающего на плитку лезвия. Вместе с ним и падает Виктория, а я стараюсь ее поймать. Падаю на колени, укладывая ее на пол, и вижу недвигающийся взгляд.       Судорожно набираю номер администратора и кричу в трубку о помощи. Сейчас хочется только кричать. Я склоняюсь над ее телом, пытаюсь услышать хоть лёгкий вдох, но не могу ничего уловить. Слёзы неконтролируемо льются по щекам, из горла вырывается истошный крик, а я обнимаю ее, мою малышку. В номер приходят Томас и Итан, видимо услышавшие меня, и оба в ужасе скатываются по стене.

***

      Священник читает какую-то речь, но это лишь формальности. На подготовленном надгробии написано «В моем доме нет Бога»*. Весь мир знает, откуда эта строчка. Знаю, что перед смертью попрошу сделать такую же. Смотрю на оставшиеся с той ночи шрамы на своих руках — никогда не было такого опустошения, такой дикой боли и такого чувства вины, которое останется теперь со мной навсегда. Как и она в моем сердце.