Каньон Забывших

Мой Бьюик полз неповоротливым песчаным жуком на юго-восток. Вокруг насколько хватало глаз стелился почти марсианский пейзаж коричнево-красной каменистой пустыни. Одиноко разбросанные скалы из рыжего слоистого песчаника, обточенные искусными резчиками — ветром и водой, — стремились плоскими срезанными вершинами в выцветшее, словно линялые джинсы, небо. "Место между скалами, где нет дерева" — точнее определения, чем дали своей долине индейцы навахо, придумать было бы сложно. Я притормозил у края дороги, подняв колесами облачко красной пыли, и, прежде чем выйти из машины, бросил Дугласу: — Приехали. Пока он, натужно кряхтя, неловко вытаскивал из салона свое грузное тело, я осмотрелся. Старый Бьюик как будто слился с этой пустыней, стал ее частью. Остатки оливково-зеленой краски на капоте еще смутно намекали на первоначальный цвет. По облезлым бокам его расползлись пятна ржавчины, точно в тон оттенкам здешней растительности: чахлым кустикам серой полыни, бледно-лиловым метелкам шалфея и болотно-зеленым бляшкам льнущих к камням кактусов. Но того, что мы искали, здесь не было. Пейот — галлюциногенный кактус, который применяли в своих религиозных обрядах индейцы навахо — умело скрывался от человеческих глаз. И пользовался отличным спросом у белых. Для меня это был хороший бизнес: я возил сюда охотников до пейота за неплохую плату. Хотя некоторых из них я привозил в это место с иной целью. Таких, как Дуглас. — Идем. Я зашагал вперед, к скалам, которые очерчивали негласную границу запретных территорий навахо. Дуглас, сопя и отдуваясь, едва поспевал за мной. Через пару сотен метров прямо посреди пустыни обнаружилась торчащая на покосившемся столбике кривая табличка "Не вторгаться! В нарушителей стреляем. В выживших стреляем повторно". — Веселые ребята, — ухмыльнулся Дуглас, пиная столбик своим тяжелым сапогом. — Дружелюбные. — У них мало причин любить белых, — заметил я. — Они унижают и грабят навахо уже несколько столетий. И иногда убивают. Дуглас дернулся, бросил на меня подозрительный взгляд мутных маленьких глазок и скривил широкий рот: — А что там говорил тебе напоследок этот старый копченый индеец? Старик Вичаша проводил нас около часа назад. Его хоган стоял в стороне от ближайшей деревни навахо — он давно уже не жил со своими, превратившись в отшельника. Я всегда заезжал к нему по дороге в долину с очередным клиентом. — Мне показалось, что он куском джерки подавился. Йыыы, — по-бычьи замычал Дуглас, изображая речь старика. — Йи наалдлушии — мифический оборотень навахо, "меняющий кожу", — объяснил я. — Навахо верят, что черные шаманы умеют перекидываться в животных — медведя, сову, койота — сохраняя человеческий рассудок. На прощание навахо обычно говорят уходящему: "пусть Йи не найдет твоих глаз" — это как пожелать доброго пути. Они считают, что оборотень, посмотрев тебе в глаза, заберет твою жизнь, чтобы вернуть себе человеческий облик, а ты сам станешь зверем, утратив разум. Ну и еще он напомнил не сворачивать с дороги к этим скалам. — А что там? — Дуглас, поминутно спотыкаясь, семенил рядом. — Каньон Забывших. Там издавна шаманы навахо совершали свои обряды, жуя кнопки высушенного пейота, чтобы забыть реальный мир и говорить с богами. — Я тоже хочу говорить с богами, — ухмыльнулся Дуглас. — Будешь скоро, — пообещал я. — Место это запретное, но запрет мы нарушим: нам как раз туда. Пейота там много, его никто не собирает в Каньоне вот уже лет пятнадцать. Боятся. Дуглас снова споткнулся. — Боятся? Чего? — Старая история, — я снова двинулся к скалам, рассказывая по дороге: — Неподалеку тут когда-то был шахтерский поселок, прямо на границе резервации. Последняя медная шахта закрылась в пятьдесят третьем, поселок быстро опустел, и теперь стал пустынным призраком. Но как сейчас, так и тогда, белые и индейцы не питали друг к другу нежных чувств. Только однажды вышло иначе. Один белый парень-шахтер из поселка связался с молодым навахо. Говорили, что приворожил его индеец. Они встречались в этом Каньоне. — Всегда знал, что индейцы тоже горазды подставить кому-нибудь свой красный зад, — сплюнул под ноги Дуглас. Едва сдерживаясь, чтобы не врезать в его мясистый нос, я остановился, притворяясь, что разглядываю перекрученный ствол засохшего можжевельника. Дерево все еще пыталось уцепиться за жизнь и за камни обнаженными корнями, как и пятнадцать лет назад. Но у него явно ничего не выходило. Как у Истэки. — Молодого навахо выследили мужики из поселка, — продолжил я. — Здесь, в Каньоне. Что там случилось, не знает точно никто. Но это так напугало их, что они в панике бросились наверх, к выходу. Тогда и случился обвал. Главный спуск так и остался под грудой камней — расчищать его не взялся никто. Поэтому мы обошли его и спустимся по этой тропинке. Я пропустил Дугласа вперед. Каньон уходил вниз гигантской щелью в скальном массиве. Вода и ветер столетиями вытачивали в красном песчанике углубления на несколько сотен метров. Иногда во время ливневых дождей каньон, обычно пересыхающий в течение года, затоплялся дождевой водой, которая за долгое время вымыла плавные рельефные линии внутри скал. — И что тут страшного? — Дуглас спускался вниз довольно быстро для своей комплекции. — Почему краснозадые боятся этого места? Скоро он узнал бы и сам, но я все же ответил: — Говорят, молодой навахо был учеником шамана и перекинулся в койота, спасая свою жизнь. А потом убил белых, вызвав обвал. И что он все еще бродит здесь. Но Дуглас уже не слушал меня: он стоял внизу, там, куда падал солнечный свет через отверстия в скале, и рассматривал гроздья пейота. — Да тут целые чертовы заросли! Слышишь? Еще бы. Он орал громко, и это давало надежду, что слышал его не только я. Похоже, надеялся я не зря. Уловив движение внизу, я нырнул в знакомую каменную нишу. Лучше сейчас держаться подальше. Я не приводил никого уже два года и он, вероятно, в таком состоянии, что бросится на первого, кто подвернется. Главное — чтобы у того были глаза. — Эй, парень, ты где? Что за шутки? — Дуглас заозирался и дрогнувшим голосом проблеял: — Что это? Я отвернулся. Всегда отворачивался. Даже сквозь пальцы, зажавшие уши, до меня донеслось звериное рычание, звук падения тяжелого тела, скребущее шарканье подошв по каменному дну. А потом вопль Дугласа, переходящий в булькающий хрип, и, наконец, все стихло. Тогда я медленно спустился, стараясь не смотреть на валяющуюся в стороне упитанную тушку коати. Бок его судорожно поднимался и опадал. Истэка сидел к нему спиной. Такой же красивый, каким я его помнил. Я осторожно опустился на землю позади него. Когда зверь дернулся в последний раз и затих, Истэка еле заметно вздохнул. — Что сделал этот? — прошелестел его голос, когда он кивнул на то, что еще несколько минут назад было Дугласом. — Застрелил навахо за пачку сигарет. Истэка помолчал. — Хорошо, — кивнул он наконец. — Я рад, что посмотрел ему в глаза. Я глядел на него, не отрываясь. Он уже был почти человеком. Я не знал, насколько обратим этот процесс для его сознания: слишком долго он пробыл в зверином обличии. Но теперь ждать осталось недолго. Истэка внезапно порывисто обернулся, оказался совсем рядом со мной. Глаза его сверкнули бледным светом, пальцы скользнули по моей щеке и сердце мое почти перестало биться. — Иногда мне кажется, что я помню тебя, — он смотрел куда-то за мое плечо. — И даже, что я когда-то любил тебя. Все бы отдал за такие слова, только отдавать мне было нечего: я давно потерял то, что имел. Всего лишь на мгновение я поддался слабости, прижался щекой к его ладони, но быстро отстранился и вскочил на ноги. — Мне нужно еще, — его голос теперь звучал отрешенно. Я знал это. Вичаша объяснил мне тогда, что нужны белые, совершившие преступления против крови навахо. Ровно столько, сколько их было тогда. Девять. Одна душа за каждый шаг назад, к человеческой жизни. За пятнадцать лет я нашел многих, убедил приехать со мной не всех: я не мог действовать нахрапом, вызывая подозрения, а этих людишек не должны были видеть со мной и хватиться, когда они не возвращались назад. Дуглас был восьмым. — Скоро, — пообещал я. — Зачем ты делаешь это? — Истэка смотрел в землю, сдвинув темные брови. Раньше он никогда меня об этом не спрашивал. — Потому что я ничего не забыл, Истэка. Больше я не оборачивался, взбираясь наверх к выходу. Добрел обратно к машине словно опоенный пейотом: вокруг все расплывалось пятнами, в ушах звенело. Мои пальцы сжали руль. Я сказал правду. Я помнил, как тогда, предчувствуя неладное, пришел на наше место еще до заката, и они уже были там. Помнил, как трусливо сидел в каменной нише, зажимая ладонями уши, чтобы не слышать глухих ударов кулаков и криков Истэки. Как потом завопили от ужаса его мучители. Как торопливо, отталкивая друг друга, бросились наверх. И грохот обвала. Оглушенный, полуживой от страха, я побежал в деревню навахо, бросаясь к каждому встречному, прося помощи. Но навахо отворачивались. Никто не собирался помогать Истэке. Они всегда боялись ученика шамана, а теперь их страх перешел в мистический ужас перед Йи. В Каньон пошел только старик Вичаша. А когда вернулся, так и не сказал, что он там увидел. Бросил мне только: — Уезжай и забудь. Я уехал, но не забыл. Как мог я забыть того, кого любил так сильно, и кого предал так постыдно? Я часто спрашивал небеса, почему они не прибрали и меня, как тех восьмерых, но потом понял, для чего мне оставили мою жалкую жизнь. Я вернулся с первым белым уже через год. Вичаша сказал, что Истэка все еще там, в Каньоне. Старик совершенно явно презирал меня, и я разделял эти чувства. Думаю, он не убил меня только потому что понимал: я был единственной надеждой для его ученика. Восемь шагов были сделаны. Остался последний. Когда я сделаю этот шаг, все закончится. Я снова увижу Истэку. И мы посмотрим наконец друг другу в глаза. В следующий раз я приду к нему один.