Псовья пасть

      Какаши Хатаке — гордость скрытой деревни и одно из мощнейших её орудий. Какаши Хатаке — сын мёртвого героя, ученик погибшего Хокаге и глава несуществующего клана. Где-то в этом списке, по мнению Цунаде, можно приписать пару строк: например, «равнодушный ублюдок» и «лживая лицемерная тварь». Причины подобной ненависти к Какаши необъяснимы даже для самой Цунаде, прежде чётко знающей, что, зачем и почему. Может, дело в том, что Цунаде всегда видела чуть больше, чуть глубже, чем остальные: например, подлинную суть Орочимару она разглядела ещё в нежном детском возрасте, что, правда, ничего не изменило. Здесь ситуация хуже: никто, кроме самой Цунаде, не видит истинной натуры Какаши, будто алый, как брусника, Шаринган намеренно исказил чужие взгляды. Все в Конохе знают трагическую историю Какаши-Шарингана, все восхищаются его титаническим спокойствием: мол, не сломался, смог пережить смерти дорогих ему людей, выстоял, стал лучшим.       Цунаде думает: не лучшим. Цунаде видит: не выстоял. От Какаши Хатаке после пережитых потерь остаётся лишь красочная оболочка, под которой ничего, кроме пустоты, не скрывается. О том, что она такая же, Цунаде предпочитает не думать — рефлексия никогда её не привлекала. Она же воин, в конце-то концов, не трусливый АНБУ, привыкший убивать подлым ударом в спину. Только вот подленький внутренний голосок мерзко шепчет, что она Какаши не ровня, сколько бы не сбивала в кровь кулаки и не падала от бессилья. Не поможет — собственное тело предаёт Цунаде, заставляет поднимать белый флаг: она хочет песьёго выродка, хочет другоубийцу, жестокого Какаши-Шарингана. Тот словно ощущает это каким-то глубинным, почти животным чутьём, и чужой взгляд неотступно преследует Цунаде день ото дня, оглаживает полное белое тело, проникает куда-то под кожу, глубже — туда, где пленённой птицей трепыхается сердце Цунаде. Ей до боли в груди хочется верить, что это ненужное, непозволительное желание пройдёт столь же быстро, как возникло — однако подленький внутренний голосок снова шепчет, что может быть, это и не желание вовсе. Вернее — не только желание.       Что же ты будешь делать, глупая? Хатаке — не Дан, совсем не солнечный и всепонимающий Дан, которому в страшном и жестоком мире шиноби, казалось бы, никогда не было места. Какаши — истинное дитя своего времени, ребёнок, игравший с кунаями вместо резных фигурок. Цунаде уверена: отдаться своим желаниям — ему — всё равно что показать слабое, уязвимое нутро. Уж чем-чем, а слабыми местами Хатаке пользоваться умеет — не зря прошёл множество битв почти без единой царапины; лишь шрам на веке демонстрирует, что и он — лишь человек из плоти и крови, не бог, не дьявол и не биджу. Всего-то пёсьий выродок с тлеющими на дне глаз кровавыми заревами.       Эту истину Цунаде хочется бросить в лицо каждому жителю Конохи, дескать, распахните, наконец, скованные гендзюцу глаза и прозрейте — нам не страшны ни стирающие с лица Земли горы и океаны биджу, ни разрушительные техники, ведь у нас под боком зло куда хуже. Несравнимо безумнее, злее, опаснее — голоднее. Этот голод сквозит в каждом обращённом на неё взгляде Какаши, эта жажда постепенно сводит с ума и её, подтачивая, глодая изнутри. Цунаде одним движением руки рушит стены и обращает в пыль камни, но её потрясающая физическая мощь меркнет перед багряным пламенем Шарингана. Какаши — не Учиха, а она — Сенджу, так почему же даже блеклое подобие проклятого клана не обуздать, не сковать никакими цепями? Насколько же сильной нужно стать Цунаде, чтобы нелепое желание глупого тела улеглось, забылось, как нечто постыдное, и больше никогда не возвращались? Какаши — не Учиха, но и она — не Хаширама, лишь бледная тень, ни в чём его не превосходящая. Даже Бьякуго — всего лишь отголосок былой мощи клана Сенджу, клана-основателя и клана-подчинителя. Цунаде хочет обнаружить в себе хоть отзвук силы предков — что-нибудь, что позволит ей усмирить Хатаке Какаши, заставит псовьего сына преклонить перед ней колени. Подобная мысль вводит Цунаде в нездоровое возбуждение — титул Хокаге неожиданно предстаёт с новой стороны, открывая перед ней неизведанные ранее возможности. Подленький внутренний голосок поддакивает согласно, мол, возьми своё, не согласием — так силой, Хатаке ли не привыкать? Хаширама бы до подобного не опустился, не унизился, только вот Цунаде — другая, в чём-то слабее, глупее, ранимее — и гораздо, гораздо хитрее. Иначе в кровавой круговерти мира шиноби попросту не выжить, как бы силён ты ни был. Если бы всё решала физическая мощь, Цунаде не терзала бы себя сомнениями, а попросту взяла бы причитающееся ей по праву сильнейшего. Однако титул Хокаге сковывает по рукам и ногам, не даёт совершить ни единой оплошности, мол, оставайся примером для подрастающего поколения, непогрешимым идеалом — а чего тебе это будет стоить, никого не интересует. Неожиданно накатывает воспоминание: душный, жаркий июнь, необъятная синева неба, отражающаяся в большущих глазёнках братца-Наваки, горячечно обещающего, что однажды наступит день, когда он станет Хокаге.       Вместо Хокаге Наваки становится трупом, а вслед за ним уходит и Дан, оставляя Цунаде во власти кошмаров. Время притупляет боль, но не окончательно — такое не лечится зелёной ирь-чакрой, сколько не вливай. У Хатаке, говорят, мертвецов ещё больше, на небольшое кладбище хватит. Мол, так ему на роду-племени написано, терять дорогих да близких. Цунаде начинает понимать — псовьими выродками не рождаются. Думает, что в широкой грудной клетке звучит не животное рычание, а биение сердца. Только воплотить свои желания пока что не смеет. Всё решает случай — поздним вечером Цунаде случайно натыкается на Какаши у Северных ворот. У Хатаке взгляд бешеный-бешеный, тёмный до жути: знать, миссия была тяжёлая, ещё играет в крови адреналин. Такое лучше всего снимается одуряющим жёстким сексом, и это знание толкает Цунаде на безумство — она смотрит с вызовом, глаза в глаза, облизывает губы, толкается языком в мякоть щеки. Намёк настолько прям, что не понять его может только слепой — Какаши же хмурится, ищет подвох. — Да вы никак совсем с катушек съехали, Хокаге-сама? — лениво интересуется он без малейшей доли пиетета. — Провериться бы вам у мозголомов Яманака — Уже была, — с раздражением отвечает Цунаде, — не помогло. — Выбросьте из головы эту блажь, по-хорошему прошу, — насмешливо советует Какаши. Цунаде хочется с ним согласиться, но тело предаёт в который раз, толкает к Какаши, в его жёсткую, цепкую хватку. — Подумайте ещё раз, — сухо звучит над ухом его голос — ничто в нём не выдаёт желания. Или же его отсутствие. Цунаде ничего не отвечает, притирается полной грудью — ей, кажется, даже сквозь припорошенный пылью жилет чувствуется ровный жар тела Хатаке. Это, разумеется, невозможно — Какаши не Девятихвостый с лавой вместо крови, всего-то человек, пусть и шиноби. Шиноби. Измученный шиноби. После опаснейшей недельной миссии. Ну и идиотка же ты, Цунаде.       Хокаге резко отстраняется от своего подчинённого, расстёгивает на нём жилет — да, так и есть, кровь, причём кровь алая до рези в глазах, артериальная. Худшее из возможных кровотечений, самое безжалостное, самое смертоносное. Однако медики Конохи не лыком шиты — жизнь не щадила их ни дня, закаляя и ожесточая в бесконечных полевых экспедициях, постоянных тренировках и во множествах операций. Цунаде ни капли не волнуется за Какаши, отправляя того в госпиталь. Тот усмехается неровно — в уставших глазах что-то мелькает — и говорит: — Да, Хокаге-сама. Его спокойствие и покорность обманчивы — Цунаде понимает это, когда видит, как наливается брусничным цветом Шаринган, как крутятся чернильные томоэ Мангекье, как сгорает мир в алом зареве пожара. Томоэ Мангекье неумолимо затягивают в свою безумную иллюзию, чадящую дымом и смогом, где ветер не приносит ничего, кроме пепла и праха — хорошенький же мирок, псовьий ты выродок. Цунаде понимает: партия проиграна, даже не начавшись. Мир Мангекье — антрацитовое небо, белёсая луна, затянутая чёрными тучами, бесконечная пустыня кровавого песка. Ни шага назад, вперёд, куда-либо — из этого мира не спастись, не разорвать путы иллюзий. У Хаширамы бы получилось, но она… Сенджу. Потому Цунаде поднимается с колен, потому Бьякуго ласково охватывает её тело чернильными лентами, потому сердце заходится в беззвучном крике, однако страха нет — лишь с детства присущий ей азарт и предвкушение боя. Пёсьий выродок скалит клыки, слепит кровавыми радужками Мангекье, но не делает ни шага к ней. Цунаде насмешливо хохочет и в один прыжок оказывается прямо перед ним. Что-то снова мелькает в его глазах, что-то, чему Цунаде не может дать названия, и тогда она наконец замечает их — бесчисленное множество псовьих пастей под ногами. Луна мира Мангекье окончательно скрывается за рваными краями туч. Какаши приказывает: фас.