Экстра: День Рождения Этого Достопочтенного

— У этого достопочтенного скоро день рождения, — сказал этот достопочтенный достаточно громко, чтобы собака вопросительно и сонно подняла желтое ухо, а Чу Ваньнин поднял глаза от книги (наверняка слишком скучной и толстой). Сегодня был хороший день — достопочтенный успел позавтракать любимой кашей (и помешать её, помешать готовить тоже немного успел, в приятном смысле, потому что Ваньнин стоял возле очага такой сосредоточенно-серьёзный, и нетерпеливо сдувал тонкую прядку волос, выбившуюся из хвоста, и его нельзя было не потрогать, не прижаться бёдрами и грудью, не уложить собачью императорскую голову на плечо и не... «Ай, Ваньнин, ложка же горячая!»). Ещё он успел проверить своих ещё немного подросших за эту весну деток — самых лучших, тоже немного достопочтенных и выпустивших нежно-зелёные почки — и окопать их, тщательно и вокруг каждой яблоньки, через какой-то десяток лет этот достопочтенный садовод будет трахать своего Ваньнина под благоухающим снегопадом из лепестков. Не через десяток лет, а сейчас Ваньнин тоже был согласен, даже если яблони ещё не выросли достаточно — и очень рад этому достопочтенному, рад кормить его кашей и принимать его телом: от поджавшихся пальцев на ногах до влажных от их общего желания ресниц. Сегодня был хороший день, а к вечеру он стал ещё лучше, потому что Тасянь-Цзюнь произвёл расчеты и удостоверился (при помощи исписанного листка и отобранной у Ваньнина доли чернил) в радостном известии: в этом году его день рождения приходился на третьи сутки. А это значило, что поганец Мо-Цзунуши на этот раз останется сидеть... там, в пустом и скучном месте, пока этот достопочтенный будет праздновать. И радоваться, и пить грушевое вино за следующий счастливый год, и Ваньнин... — Через полнолуние, — Ваньнин посмотрел на этого достопочтенного как-то непонятно — длинно и пристально. — Я же говорю — совсем скоро! — поэтому Тасянь-Цзюнь уточнил. И встал, аккуратно перешагивая через желтый хвост растянувшегося у него в ногах Гоутоу, потому что сидеть на одном месте, когда речь заходила о таком радостном и знаменательном событии, было совершенно невозможно. — Этот достопочтенный должен позаботиться о стольких вещах: угощение, украшение, достойная одежда, этот жалкий Мо-Цзунуши совершенно не разбирается в тканях, на нем всегда эти жалкие тряпки без единой золотой нити! Ваньнин вдруг вздохнул — тоже тяжело, длинно, и встал из-за стола, окончательно откладывая в сторону свою огромную и скучную книгу. Его движение отозвалось у Тасяня в кишках: привычно, сладко и все равно чуть-чуть больно. Наверное, это теперь осталось с ним навсегда — тревога, предвкушение, страх — вроде как не слишком достойные чувства, но хуй бы забить в глотку вместе с рукоятью меча тому, кто скажет, что после десяти лет ебанного одиночества в компании с трупом нужно просто «отпустить» и «не переживать». Ага, суки, вам бы так «не переживать», как этому достопочтенному пришлось выгрызать своё счастье и убивать за него, и умирать — тоже, этому достопочтенному тоже больно, он тоже был человек, а Ваньнин был теперь живой, совсем живой и восхитительно-тёплый, и в него даже не надо было вливать хуеву тучу духовных сил, чтобы он не сгнил, совсем как матушка, а достаточно было погладить носом по горлу или сжать ребра, или коленом раздвинуть ему бедра, или укусить за место под левой лопаткой, или языком обвести маленькую светлую родинку за ухом — чтобы он покраснел и вспыхнул мучительным голодным жаром, чтобы он еле заметно двинулся навстречу, открываясь и позволяя... — Я могу приготовить ужин, — Ваньнин уже стоял напротив этого достопочтенного: серьёзный, сосредоточенный, со строгим выражением губ и бровей, и от того, какой он был... какой он был, у этого достопочтенного всё заболело — сердце, горло, колени и яйца. — Не... не надо! Чтобы замаскировать очевидную даже этому достопочтенному панику в голосе, Тасянь незаметно (и очень острожно!) пихнул ногой тёплый и желтый собачий бок, но собачий бог не был милостив к нему на этот раз, и чертова псина (любимая чертова псина, это жалкий Мо-Цзунуши хотел завести кошку! как будто ему было мало в жизни острых когтей и угрожающего шипения) даже не тявкнула во сне, не то не проснулась. — Ты не должен так сильно утруждаться, — этот достопочтенный решительно шагнул ближе и не был остановлен протестующим толчком в грудь, потому что Ваньнин выглядел как то, что он должен был обнять прямо сейчас и как можно крепче, как самое изысканное сокровище с этими возмущёнными бровями и покрасневшими уголками глаз. — Тогда я могу вырастить овощи для... Молодые кабачки будут весьма кстати... «Только если ты ими себя трахнешь по центру праздничного стола», — подумал этот достопочтенный, но только подумал, вот до чего его довела мирная семейная жизнь по графику сутки через трое, а вслух он сказал: — Я же сказал, что все сделаю сам, хватит перечить этому достопочтенному. Ваньнин попытался вывернуться из его рук — совершенно точно для того, чтобы начать перечить и спрашивать «что в итоге от меня требуется, Мо Жань?» , поэтому этот достопочтенный его не отпустил. И сказал: — Просто украшай собой праздник этого достопочтенного. Этого вполне достаточно. Этого действительно было достаточно — за следующие выпадающие на его бодрствование дни Тасянь-Цзюнь вертелся как белка в колесе, иногда возвращаясь из окрестных мелких городов только под вечер, чтобы успеть уложить Ваньнина в постель (этот достопочтенный слишком хорошо помнил, каково это — мучиться тупой, страшной и скучной тоской и засыпать в одиночестве, поэтому никогда не позволял себе забываться и опаздывать к закату). Судя по обрывкам воспоминаний, Мо-Цзунуши тоже произвёл математические и календарные расчёты — и ожидаемо не обрадовался результату, зато Тасяня его досада очень даже порадовала, а ещё то, что Ваньнин кажется напомнил ему о том, что прошлый день рождения был за этим засранцем «мастером Мо» и что-то ещё про «сборище», про которое этому достопочтенному было неинтересно: ему не были нужны никакие люди вообще. Кроме Ваньнина. И Чу Ваньнин знал это, он не подумал пригласить к ним ни Мэн-Мэна, ни кого-то из старейшин пика Сышен, потому что свой день этот достопочтенный желал провести только с ним. Ну, и с Гоутоу, потому что оборотнический смешной щенок любил и уважал этого достопочтенного, признавая собачий авторитет и положение в иерархии, и даже выдал этому достопочтенному тайник Мо-Цзунуши с серебряными слитками (закопанный на грядке с тыквами) якобы случайно устроив раскопки для поиска собственной припрятанной в земле косточки. Поэтому, когда день настал, этот достопочтенный открыл глаза ровно в полночь. И открыл рот, собираясь возвестить о своём рождении, безошибочно поворачивая голову в правильную сторону, к тёплому и чёрному затылку, который лежал у него на плече, но Ваньнин оказался спящим. Сомкнутыми плотно ресницами, расслабленным ртом, тяжелой и доверчивой головой так близко к этому достопочтенному, что разбудить его радостной вестью не получилось. Ну и так тоже было хорошо, этот достопочтенный обнял его крепче и прижал бедром для надёжности и уверенности, и ему не хотелось спать, но держать Ваньнина вот так, на их кровати, в их собственном доме, пока за окном не начнёт светлеть высокое весеннее небо тоже было неплохо. Заслуженно и хорошо. Этот день рождения Тасяня-Цзюнь планировал как самую масштабную военную операцию: полсотни самых вкусных блюд (не меньше половины из которых занимали любимые десерты Чу Ваньнина, сам достопочтенный сладкое не очень любил, но зато любил, когда Ваньнин не мог оторваться от приготовленных этим достопочтенным пирожных), новое ханьфу, расшитое золотыми драконами (на честно заработанные в соседнем городке деньги — этот достопочтенный великодушно согласился разобраться с местным зловредным призраком и не стал отказываться от вознаграждения), развешанные по всему дому тут и там фонарики из мелких лесных духов-светлячков. Но ему пришлось проиграть эту битву, потому что Чу Ваньнин взял и выиграл войну. Он с самого утра был странный — Ваньнин. Нет, краснел ушами как обычно, когда этот достопочтенный целовал его в шею и норовил забраться в распахнутый ворот носом и языком. И отталкивал руки достопочтенного со всей строгостью (в воздухе отчётливо запахло золотом Тяньвэни), которые в честь праздника были особенно настойчивы и обнаглевше пробирались под полы нижнего белого ханьфу. И кашу он варил ту самую, ради которой этот достопочтенный прошёл бы между мирами ещё тысячу раз, и несколько раз снова воскрес и умер, и вот из-за этой каши Тасянь и заподозрил... Тарелка едва не выскользнула у Ваньнина из рук, когда этот достопочтенный в очередной раз подошёл близко и обнял его со спины, грудью на острые торчащие лопатки, и пальцами скользнул от невозможно тонкой талии по рёбрам выше, выше, к... Пальцы этого достопочтенного уловили разницу даже через слои белой ткани. В голове у этого достопочтенного сразу же сделалось пусто и гулко, а ещё кипятком плеснуло — и в голове, и пониже, по позвоночнику до самого паха, там собралось тяжестью: проверить ещё раз надо, блядь, это же... Этот достопочтенный забыл про кашу и проверил снова — сжал пальцами, ну точно же — разное! Разные. Справа — упруго и мягко одновременно, привычно и горячо, а вот слева... На месте левого соска на чужой груди этот достопочтенный нащупал что-то очень твёрдое. И немного острое. И... — Прекрати! Ваньнин отскочил от него как ошпаренный, едва не пожертвовав кашей. Отнёс полную тарелку на стол и не торопился поворачиваться обратно, но этот достопочтенный не был такой уж гордой псиной и обошёл его напряжённо застывшую фигуру сам. И присмотрелся — голодно, длинно, пристально: даже через слои ткани было заметно маленькое и кругло-острое, твёрдое, наверняка такое чувствительное... Во рту у него мгновенно образовалась многовековая пустыня, а ниже пояса всё сделалось каменным. — Ты, — сказал этот достопочтенный тихо-тихо, — ты сделал... — Ешь свою кашу. Ваньнин очень отважно задрал подбородок — даже подбородок у него оказался залитым нежно-розовым румянцем, и скулы, и уши, и даже горло, и пальцы у него покраснели от того, как сильно он сжал столешницу. Больше он ничего не сказал, потому что сбежал на улицу. Ну, как «сбежал» — строго позвал Гоутоу и вышел вслед за собакой, с очень ровной спиной вышел, степенно и... Праздник этого достопочтенного пошёл по пизде, но этот достопочтенный даже не расстроился. Если честно, он этого не заметил, потому что все время возвращался глазами к чужой груди и залипал, застывал как оса в сладком густом сиропе, и пальцы сами тянулись потрогать, погладить, сжать и перекатить, оттянуть, и новое ханьфу с золотыми драконами нихрена не скрывало стояк этого достопочтенного, а изысканнейшие блюда лезли не в то горло. В конце концов, Ваньнин отодвинул от себя тарелку с османтусовыми пирожными (наполовину опустошенную, этот достопочтенный уже держал себя в руках исключительно на остатках силы воли и чтобы Ваньнин успел попробовать любимые сладости, прежде чем... прежде, короче, чем) и тихо вздохнул. — Это должен был быть... вечерний подарок. Этот достопочтенный в спешке не перевернул стол только по счастливой случайности и оказался рядом с Ваньнином, когда тот ещё не успел закончить слово «подарок». — Этот достопочтенный больше не может терпеть, — сообщил он доверительным шепотом и схватил чужое запястье, — сегодня мой день рождения и я решаю, когда наступил этот ебанный вечер. Возражений не поступило, да и быть их не могло, потому что Тасянь поднял Ваньнина на руки прямо из-за стола, привычно перехватывая под коленями и за острые плечи. На кровать он его уронил, правда. Но очень аккуратно, как котёнка в корзину, и раздевать полез тоже — торопливо, но так чтобы не рвать... Ваньнин ему помогал — пытался, по крайней мере, развязывал пояс, там, но последнюю преграду этот достопочтенный все равно подцепил зубами и потянул снизу вверх, задирая подол и обнажая чужую грудь. С этим вот. С... Слюна этого достопочтенного капнула на чужую очень белую кожу впалого живота, но этого никто из не заметил — кажется. Потому что Ваньнин зажмурился и попытался утопиться затылком в подушках, сильно-сильно запрокинул голову и сжал пальцами постель, чтобы не вцепиться в запястья этого достопочтенного, а достопочтенный этот, он, ну... Немножечко умер, наверное, и снова воскрес, потому что левый сосок у Ваньнина был все ещё чуть припухший и красный, а ещё потому что в нем была золотая и маленькая серьга, прямо настоящая, прямо... внутри. То есть снаружи. То есть... Тасянь-Цзюнь почувствовал себя очень-очень поглупевшим — и самым счастливым. И ещё как будто он сейчас умрет, потому что его хер взорвется от напряжения. — Ваньнин, Ваньнин, мой Ваньнин, моя... Этот достопочтенный подышал на тускло блеснувшее, навис и потрогал языком — сначала. Лизнул, перекатил, жарко выдохнул и втянул в рот, беспорядочно и сильно сжимая остро выгнувшееся навстречу тело пальцами и коленями, наваливаясь на него всем весом. Ваньнин вдруг еле слышно всхлипнул и подбросил бёдра, так отчаянно-недвусмысленно упираясь собственным возбуждением в живот этого достопочтенного, что достопочтенному стало плохо и хорошо одновременно. Он представил, как Ваньнин, строгий, невозможно-добродетельный Чу Ваньнин, герой летописей и деревенских сказок, сделал это с собой — сам, по доброй воле. Как он нагревал в пламени иглу и как смущенно поджимал губы, когда разминал между пальцев маленький твёрдый комочек плоти, как на выдохе, без единого звука он пробил его иглой и как не спешил останавливать тоненькую струйку крови. Как это инородное и твёрдое задевало его белые одежды, как любое случайное прикосновение мучительно, на грани с болью отдавалось возбуждением в паху, как этот Чу Ваньнин любит этого достопочтенного. — Ты мой, — слов у него не осталось, да и не нужны они были. У этого достопочтенного был язык — горячий и жадный, были настойчивые пальцы и острые клыки, а ещё болезненно-огромный член с покрасневшей и глянцевито-блестящей головкой, и новое ханьфу с золотыми драконами, снять которое он не успел, сразу развёл чужие колени, задрал лодыжки на плечи и вставил: медленно, не останавливаясь, протолкнулся глубоко-глубоко, близко, наклонился и задел грудью маленькое, острое и золотое, от чего Ваньнин глухо застонал сквозь сжатые зубы, и тогда не осталось не только слов, но и мыслей — смерти, соперничества, жалкого Мо-Цзунуши, шахмат и пустой чёрной поверхности лотосового пруда — тоже. Этот достопочтенный сам чуть не умер — честное слово. Особенно когда кончил в первый раз, он тогда почти рухнул на чужую грудь и маленькая сережка с алым камешком оставила у него под ключицей царапину, а Ваньнин всхлипнул ему на ухо еле слышно и обнял этого достопочтенного за плечи, впиваясь короткими ногтями и оставляя такие же царапины у него на спине, и от этого возбуждение вернулось так быстро, что не понадобилось даже доставать хуй из горячего и скользкого, этот достопочтенный сел, придерживая чужое тело за ребра, и посадил его сверху — так было замечательно и удобно подцеплять сережку зубами и губами почти на каждом толчке бёдрами. Когда Ваньнин устал от продолжительной скачки, этот достопочтенный милостиво разрешил ему опуститься на локти и колени, чтобы пристроится сзади и начать толкаться короткими и яростными ударами — в таком положении он не отпускал свой подарок, сжимая и мучая чужой сосок между большим и указательным пальцем. Потом Ваньнин плакал. Но не как тогда, не поэтому, этот достопочтенный по-прежнему был той ещё глупой псиной, но теперь в его сердце не росло ничего постороннего или лишнего, кроме глупой собачьей любви, которая была из детства и через неуклюжую идиотскую смерть, и поэтому теперь он видел больше. И знал — тоже, и Ваньнин в его руках плакал не от боли или стыда, сжигающего кости, не только от них, вернее. Этот достопочтенный слизывал соль с его щёк и горла широкими, успокаивающими мазками языка и очень-очень... «Я принесу сто девять мешков с золотом на его следующий день рождения», — думал этот достопочтенный, проваливаясь в трехсуточную пустоту небытия. «И Тяньвэнь не остановит» «Я очень-очень его...»