Ты хотел меня убить. Убивай.

Князь натянул теплую куртку, тщетно поискал затерявшуюся в корзине с вещами шапку, растормошил Дмитрия и вместе с ним направил стопы в соседнее здание, где и должен был ночью пройти новогодний концерт. Высокая черная скользкая сцена одиноко ждала музыкантов, уборщицы наводили в зале лоск, а в помещении не было никого, кроме пары человек из группы, вышеуказанных уборщиц и Князева. Остальные участники должны были вскоре подтянуться, — Андрей уже отправил им сообщения с просьбой прийти в концертный зал. Нужно было немного порепетировать, чтобы потом удачно выступить и не разочаровать зрителя. В голову Андрея ударили воспоминания долгой выдержки с запахом ностальгии. Софиты. Эта самая сцена, только множество лет назад. Пронизывающий сердце насквозь бас. Дикий кайф. Михаил Горшенев… Князь с трудом сглотнул ком в горле и вздохнул. Без друга концерты казались уже не концертами, а так, какой-то игрушкой. Всякий раз Андрей по привычке вслушивался в музыку, надеясь услышать привычное «Хой!» или знакомый возглас по середине песни. Но его не следовало, и суровая реальность спускала с небес на землю, придавливая сверху тяжелым камнем скорби. Миша ушел так рано… И пускай, пускай прошло почти десять лет, его голос будет так же незабываемо звучать в голове Андрея после каждого концерта: «Ну ты даешь, Князь!» Он останется все тем же безбашенным подростком без передних зубов в его памяти. Они бешено отжигали на сцене где-то в начале 2000-х. Горшок эпично упал, а Андрей свалился за ним, — оба были не совсем трезвы, но им было так весело… Балу, Поручик и другие были где-то за их спинами, а вокалисты не замечали ничего вокруг — они оба тонули в музыке, становясь ею, дыша ею. Это было лучше наркотика. И сейчас сцена без него так пуста… Князю не хватает его энергии на сцене, которая работала, как подушка безопасности для них обоих. И теперь Князеву приходилось как-то существовать самому, сглатывая непрошенные слезы и размытое «почему?» всякий раз, говоря себе, что это слабость. — Скажите, какие у вас отношения с Горшком? — Как вы поссорились? — Простите нас, за то, что мы говорим о такой больной теме, но… Вот что говорили репортеры. А Князь им отвечал. — Горшок давно мертв! — кричал Андрей внутри, мысленно раздирая журналистов на мелкие кусочки, и пугался своих же слов. Как? Как он может быть мертв, когда он жив в его памяти? Что произошло, что друг внезапно исчез? Андрей не знал. Ему было горько все эти почти десять лет, так почему бы горечи не пройти наконец?! В его памяти хорошо сохранились моменты, когда друг горячо обнимал его после долгой разлуки. А как они впервые слились в поцелуе? «Да, я голубой! А как ты хотел?! Да ты бы мне по роже врезал и пидором назвал!» И Миха был бы прав. А как иначе? Но тогда поцелуй с… мужчиной… не оставил у Князя никаких отрицательных эмоций — только искреннее недоумение и желание проделать что-то такое еще раз. «Только попробуй потом мое ебало в тот момент нарисовать, художник хуев. Я тебе твой карандаш знаешь, куда засуну?» И отдышавшись, они договорились молчать об этом. А потом их щеки пылали еще как минимум сутки, и спали они в разных номерах, стараясь касаться друг друга по минимуму. И Андрей все-таки нарисовал. Но он пожалел, что не касался тогда Михаила все больше и больше, жарче и жарче. Они могли бы провести последние его дни вместе, могли бы позволить себе совершить недозволяемое еще хоть раз, но эта проклятая дрянь, которую принимал Горшок… Андрей говорил ему. Но тот не слушал. Упрямый ублюдок! «Я говорил тебе, чтобы ты ехал в больницу!» «Да какая, к черту, больница?! Со мной все в порядке!» «Если ты завтра сдохнешь, я…» «Ты?» «Да я убью тебя, придурок!» «Видел бы ты свое ебало сейчас, ржал бы в голос.» Он все сводил к шуткам, но в этот раз не прокатило. Перед тем, как два темных глаза окончательно закрылись, послышалось тихое: «Ты обещал меня убить. Убивай.» Он бы убил, но только себя.