О делах семейных

Это не первое и не последнее утро Что я тебе подарю Мы слишком молоды, чтобы вести себя мудро Я знаю, что говорю Дайте танк (!) — Утро

Утро начинается не с кофе. И даже не с чая. Не с солнечных лучей, что проникают сквозь полупрозрачные занавески и щекотно прикасаются к лицу. Не с сонных и теплых объятий любимого. Нет. Утро началось с проклятого Мадары, который в предрассветной мгле усердно рыл яму под окном Тобирамы. — Что, побери тебя ёкай, ты тут творишь? Чуткий сон младшего Сенджу прервало невнятное копошение на улице, и Тора, решив проверить, кто такой смелый надумал его разбудить, выполз из нагретой постели и распахнул створки. Перед ним маячила лохматая макушка черноволосого демона, а сам он с привычной ему упёртостью ковырял лопатой влажную от росы землю. — Слышишь? — Тобирама высунулся из окна и костяшкой пальца стукнул нарушителя тишины прямо по темечку. Если бы не отличная реакция младшего Сенджу, посреди его лба появилась бы длинная глубокая борозда от острия лопаты, с которой Мадара, как оказалось, обращался не хуже катаны. — Тебе повылазило, что ли? — зло фыркнул он, исподлобья зыркая на Тобираму двумя алыми угольками. Честно, за четыре месяца младший Сенджу уже привык к его выходкам и даже не обращал внимания, списывая всё на перепады настроения, повышенную чувствительность и всё то, что сопровождало и было неотъемлемой частью беременного состояния Мадары. Да, Учиха носил под сердцем ребенка, которого Хаширама заделал своему драгоценному омеге. Заделывал не без удовольствия, днём и ночью без перерыва, чему свидетельствовали синие круги под глазами Тобирамы, который страдал от недосыпа из-за сверхвозбуждённой парочки за стеной. О пополнении младший брат тоже узнал одним из первых и до сих пор не понимал: радоваться сему факту или наоборот, рвать волосы на голове от осознания, какой маленький демон может родиться от союза с Учихой. Сам же Хаширама заподозрил неладное, вкусив стряпни Мадары. Он и так готовил из рук вон плохо, да и редко, предпочитая вообще за это дело не браться, а тут застолье накрыл. Отведав блюд возлюбленного, Хаширама сначала не понял, что произошло, после снова не понял, а уж потом медленно побледнел, чувствуя, как тугим кислым комком подкатывает к горлу тошнота. — Совсем не вкусно? — обречённым голосом робко спросил Мадара. — Нет… Дара, мне очень нравится, — Сенджу откровенно врал, чувствуя, как вслед за обедом наружу просится и завтрак. — Тогда ещё попробуй. — Знаешь, я, наверное, не голоден. Да и перед тренировкой не стоит желудок нагружать. — Только одну штучку, — Мадара протянул ему кривоватый, но с виду съедобный и слегка румяный инаридзуси. Хаширама едва не перекрестился, но, сжав кулаки, с мужеством и бесстрашием принял угощение с рук любимого. Сочетание вкусов «поражало». Он пытался разжевать «лакомство», пытался проглотить, давился как мог, но нечто горько-сладко-соленое каталось на языке противными вязкими комками, а Хаширама на миг подумал, что украсит обеденный стол новым экстравагантным блюдом. — Врёшь мне! Всё ужасно, да? Пытаясь удержать рвотный позыв, старший Сенджу лишь согласно кивнул и виновато опустил глаза. Обычно в подобные моменты, Мадара презрительно фыркал либо огрызался на Сенджу, указывая тому, что и его кулинарные способности далеко не сахар. А теперь расплакался. Что ни на есть натурально расплакался. Уронив лицо в ладони, разрыдался так, словно от несчастных инаридзуси зависела вся его дальнейшая судьба. Хаширама опешил, не смея вымолвить ни слова и явно не ожидая такой реакции. — Ну, любовь моя, чего ты, не получилось и бывает. Приготовишь ещё, — он ласково погладил омегу по плечу и думал уж притянуть к себе, как тот зло отмахнулся и вскочил на ноги, продолжая растирать слёзы по щекам и всхлипывать опухшим носом. — Не смей касаться меня! Хаширама от испуга едва не опрокинул стол, когда Учиха пошатнулся и безвольно сполз по стене. — Дара! — старший Сенджу рванул вперёд, подхватывая обмякшее тело и прижимая к груди. Учиха на его руках казался чертовски горячим, пылал нездоровым жаром и при этом был смертельно бледным, с лиловыми синяками под глазами. С грудной клетки вырывалось хриплое и сдавленное дыхание, и при каждом таком выдохе сердце Хаширамы пропускало предательский колкий удар. — Дара, мой Дара, — он судорожно стискивал в объятиях возлюбленного, дрожащими пальцами проглаживал его чёрные, как вороново крыло волосы, в то время как параллельно действовала медицинская техника. В растерянности осыпал рваными поцелуями побелевшее лицо, смахивая сухими губами испарину на лбу, пока сам омега вяло не сцапал его пятерней за подбородок. — Отвянь, — сипло бросил он. — Что… с тобой? — Хаширама сглотнул вязкую слюну. — Болит, — Учиха ткнул пальцем куда-то вниз живота, — вот здесь. Хаширама, решив, что его медицинские техники против данного вопроса бессильны, вызвал более сведущего специалиста. Приглашенный на дом пожилой лекарь, после короткого осмотра, деловито почесал затылок и хмыкнул: — Так, господин Хокаге, супруг-то ваш беременный, по моим подсчётам месяца два как. — Но у него же… была недавно… — Была и что? Это не редкость, тем более омега не рожавший, молодой. В тот день Тора услышал необъяснимый зловещий вой, а затем примчался братец со старшим Учихой, перекинутым через плечо. Глядя, как позорно пал под их натиском ажурный белый заборчик, разделявший семейный участок, он высунулся из окна и, тяжко вздохнув, спросил: — Чё нада? — Вот, — Хаширама поставил перед ним ненаглядного ёкая. — Что «вот»? Я, по-твоему, это чудовище ранее не видел? — У нас будет рёбенок! — воскликнул старший братец и бросился на шею младшему, сжимая того в медвежьих объятиях и утаскивая на себя. Тобираму совсем не нежно свалили на траву, расцеловали, потрепали за волосы, уши и щёки, силой выжали короткое поздравление и смылись тем же путем, откуда и пришли. Естественно, не преминув случая доломать несчастный забор. Хаширама, после радостной вести о беременности своего ненаглядного, не упустил возможности нажраться в драбадан. От того количества алкоголя, что он умудрился вылакать, не спасла даже хвалёная регенерация, а пил он несколько дней не просыхая. Таким его и застал донос о том, что под стенами деревни выстроились не очень ровные ряды врагов. — Щ-ща порешаю! — Сенджу в один присест уделал полбутылки саке и, изрядно пошатываясь, направился в сторону стен Конохи. Тобирама в спешке натянул на себя доспехи, напялил на взлохмаченную беловолосую голову Хаппури и потопал следом, на случай чего, ведь старший братец вышел из дому в чём пришлось: домашней юкате на голое тело и соломенных дзори. — Открывай ворота! — рявкнул старший Сенджу на дозорных, что в удивлении уставились на него. Протиснувшись сквозь приоткрывшуюся щель и где-то по пути умудрившись потерять один из дзори, он, гордо расправив плечи, встал напротив воинства. — Вот, пара-а-зиты, припёрлись. Настроение мне портят, а ведь, между прочим, радость у меня. Ра-а-адость! Мх-х-х… — Хаширама протяжно выдохнул, махнув в сторону разношёрстной, шумной и до зубов вооруженной толпы. — Может по-доброму разойдёмся? Тобирама наблюдал за позорным представлением со стены, приказав никому не соваться и сидеть смирно. И одного пьяного Хокаге хватит, чтобы донести до бедолаг Волю Огня. — Не по-о-онял… — с удивлением в голосе протянул Хаширама, отклоняясь от летящего в него куная и, словно в трансе наблюдая, как тот отбивает дно бутылки. Тобирама откровенно заржал. Хаширама замотал врагов направо и налево даже без использования ниндзюцу, придавая им ускорения в ту сторону, с которой, по его мнению, они и пришли. — У меня… же… сын будет… — усердно считал он чьи-то рёбра кулаком, — или дочь. Или дочь… — Сенджу на мгновение остановился, мечтательно устремив взгляд куда-то вдаль. По ярко-голубому небу вальяжно плыли курчавые облака, словно в тон лирическому настроению Хаширамы. — Если дочь, то… пусть на папочку будет похожа, папочка красивый, — сменив жертву, он приступил к новому сеансу «лечебного массажа». Тобирама следил за действием, время от времени сдавленно хихикая в ладонь, и едва со стены не свалился в приступе истеричного хохота, когда на поле избиения вышел Мадара. Весть о будущем члене семейства, мирно подрастающем внутри него, вовсе не обрадовала старшего Учиху, а потому обитатели дома могли лицезреть во всех красках стадии отрицания, гнева и принятия. Мадара закрылся в комнате и рыдал день и ночь, периодически выползая с берлоги за провизией и так же в слезах заползая обратно. Офигевшие враги офигели ещё больше, когда Учиха протоптался мимо поверженных и не очень шиноби, по чистой случайности добивая последних, и прописал Сенджу прямо в глаз. — Да-а-рочка! Ну ты чего, я занят же, — Хаширама влюблённо улыбнулся, перехватывая занесённый для повторного удара кулак Учихи. — Чтоб тебя тэнгу уволок, окаянный, что ты учудил тут?! — Мадара в алом кимоно и со своей непослушной, живущей отдельной жизнью гривой, и сам походил на мифическую нечисть. — Любовь моя, негоже в твоё пожелении? Полеже… положении, во-от! Положении, в драку ввязываться. — Очень гоже питаться одним саке?! Паршивец, да я тебя на сухую диету посажу! — Учиха яростно сверкнул алыми глазами, а Хаширама почувствовал, как врезаются ему в солнечное сплетение твёрдые костяшки, вышибая напрочь воздух с лёгких. — Дара… — Не Дара! — черноволосый пальцами одной руки молниеносно перехватил летящий в него сюрикен, а второй сграбастал за шкирку несносного супруга и потащил за собой к воротам. Младший Сенджу, отсмеявшись, приказал шиноби на стенах заканчивать балаган, подобрать парочку несчастных для допроса, а остальных отправить на поклон к праотцам. Тобирама мог не беспокоится: пока у них есть Хаширама Сенджу с его безграничными запасами саке и один черноволосый, не в меру буйный беременный омега, который способен поколотить самого Хокаге — деревня будет спать спокойно. Если эти двое её раньше времени не разрушат. Порой он думал, что так и произойдёт. Мадара с беременностью как с цепи сорвался: он то и раньше спокойным нравом не отличался, а в положении — уж подавно. Хаширама стойко сносил его нападки и капризы, исправно залечивая синяки под глазами, но и его воистину непробиваемое спокойствие трещало по швам и искрилось, словно заточенная сталь от удара о камень. Падать в обморок от ссоры с мужем стало обыденным занятием для Мадары. Несчастный лекарь, уже протоптавший дорожку к дому Хокаге, не удержался и отвесил тому смачный подзатыльник. Разъяренный Хаширама вскочил, подумывая переломать кости наглецу, но замер каменным изваянием, когда тот каркнул: — Господин Сенджу, вы совсем идиот или да? Доведете его сами, он или ребенка потеряет, или разродится раньше времени! Лекарь был прав, порой дразнить Мадару хоть и было забавно, но предугадать реакцию не смог бы и владелец Шарингана, что говорить, о ком-то другом. — Понял я, — виновато протянул Хаширама, чувствуя на себе прожигающий взгляд старика. После предупреждения старший Сенджу не рисковал спорить с Мадарой: подай тот на стол червей в сливочном соусе, он бы и их сожрал, захваливая мастерство повара, лишь бы его возлюбленный не нервничал. — Брат, а давай мы тебе отдельную деревню выделим, эта целее будет? — предлагал время от времени Тобирама, но Хаши лишь восторженно вздыхал, провожая взглядом своего возлюбленного и уже слегка округлившегося демона. Изуна, понаблюдав некоторое время за старшим братом, коротко отрезал: — Нет. — Соглашусь, — также коротко ответил ему тогда Тобирама. А сейчас живое напоминание, почему они не были готовы к пополнению греблось в земле под окном, словно шкодливая курица в огороде. — Повылазило, уточни, — повторно задал вопрос Тобирама. — Сливу посадить решил. — Ночью? — Какая разница когда?! — А под моим окном зачем? — Благоприятное место. Вот вырастет, закроет твоё окно, и я не буду больше видеть твою морду полосатую. Тобирама уныло зевнул: ситуация забавляла, но вступать в дискуссию ему быть откровенно лень. Из-за угла дома вынырнул Хаширама. — Вот где ты, — старший брат по кругу обошёл своего ненаглядного. Тот проводил его своими алыми шаринганистыми глазами. — Это слива, да? Любовь моя, ну давай я тебе сливу выращу, а? Только пойдём обратно. — Знаю я сливы, твои эти, пропади они пропадом! И как садишь их ты, только припомню, так зад болеть начинает. Хаширама с видом самой побитой собаки на деревне глубоко вздохнул и скосился на него. Тобирама хрюкнул в кулак. — Ну же, пошли домой, а? — старший Сенджу осторожно приблизился к черноволосому. — Тут прохладно, а тебе вредно… — Да иди ты в пень! Черенок лопаты угрожающе мелькнул перед его лицом, заставляя отступить обратно. — Мадара, ну твоего Рикудо за ногу! Что ты опять устроить решил?! Сколько мож… — договорить он не успел, ибо полотно лопаты своим остриём уткнулось ровно в то место, где он стоял секунду назад. — Брат, — отозвался Тора и, чуть помедлив, выдал: — Иди к себе, пусть садит сливу свою, я прослежу. Мировая война в собственном дворе его никак не радовала. Хаширама нервно сплюнул и, перекинув разметавшиеся длинные волосы на спину, зашагал прочь. — Что тут стряслось? — разбуженный Изуна вынырнул из-под занавески, набрасывая на Тору хаори и укладывая острый подбородок ему на плечо. — Брат твой случился, вот что. — Я приготовлю чай, раз теперь сна ни в одном глазу. — Да-да, — Изуна в любой непонятной ситуации заваривал чай и порой поражал своей спокойной рассудительностью. Вот уж жизнь штука ироничная: Тобирама не любил Учих — вот ему на, личный Учиха под бочёк, а если слишком скучно, за стеной ещё один, жри не подавись. — А ты сливу сажать собрался или прикапывать? — уточнил младший Сенджу, осматривая размеры ямы, в которую уместился бы и он, и сам ёкай, и чёртово деревце. Мадара поднял на него свои непроницаемо тёмные глаза. В уголках предательски блеснула влага. «Не, ну это никуда не годится». Тора быстро запахнул полы юкаты, наспех перевязал поясом и выпрыгнул из окна, не забыв стащить обувь и оставленное Изуной хаори. — Давай свою сливу, нечего тебе в грязи копаться, присядь вон, — младший Сенджу отыскал в траве лопату и, обернувшись, успел удивиться: Мадара послушно привалился к стене, даже не став с ним спорить. «Вымотался, видимо». Тора откинул часть земли обратно в яму, расправил несчастному деревцу корешки и воткнул в грунт. Наскоро прикопав, чуть утрамбовал землю вокруг пяткой и воткнул рядом садовый инвентарь. — Ты где дерево взял-то, посреди ночи? — Где я его взял, там больше его нет, — Мадара недовольно зыркнул, шморгнул носом и обхватил собственные коленки. — Спёр, значит. Тобирама опустился чуть поодаль от него, откидываясь спиной на стену дома. Лопатки жгло пока что приятной прохладой, а под пальцами чувствовалась утренняя роса. Где-то на горизонте, за крышами домов, лениво выкатывался солнечный диск, расчёрчивая небо малиново-желтыми полосами, и Тора подумал, что ради таких восходов и стоит просыпаться ни свет ни заря. Сбоку зашуршал черноволосый омега, то и дело поглядывая на него. Младший Сенджу затылком почувствовал: намечается минутка беременного бреда и внезапных откровений. Не прогадал. — Твой брат меня ненавидит! — возмущённо выпалил черноволосый. — С чего ты взял? — Хочет дома меня запереть, пить не даёт, жареное, говорит, вредно, в драки не ввязывайся, спи, сиди, спи, лежи. — Правильно говорит. Нечего тебе с пузом по полям скакать, как горный козел. — Доспех не налазит! — по щекам Мадары брызнули солёные ручьи. — Тьфу ты, не придумали ещё доспехи для беременных. — А что дальше? Под замок посадит и заставит портки штопать?! Тошнит меня от этой заботы! — Тебя попробуй запри. Дурень ты, он ради тебя ещё одну Коноху выстроит и с землёй её обратно сравняет. Вы, два шумных придурка, стоите друг друга, — младший Сенджу сплюнул в траву, наблюдая, как грозный Учиха растирает влагу по щекам. Взаправду, Тобирама был искренне уверен в своих словах и том, что только ради этого патлатого ёкая брат так и стремился покончить с давней враждой и заключить мир. Давно было понятно, что всё не так просто с этими двумя, начиная от вечной пропажи Хаши в лесу и заканчивая сражениями, больше похожими на брачные танцы двух певчих птиц. Вроде и хотят поубивать один одного, а вроде только хвостами цветными машут друг перед другом. Младший Сенджу только удивлялся, как братик не заделал мелкого ещё тогда. «Зачем он тебе сдался?» — не раз вопрошал его Тобирама. «Не могу, — хрипел ему ему в ответ Хаширама, комкая в пальцах воротник кимоно. — Тянет, душит, воздуха мне не хватает без него. Я как наизнанку выворачиваюсь, пусть на поле боя, но хоть увижу его». И вот, не прошло и пятнадцати минут, как кланы объявили перемирие, а старший засранец под предлогом обмыть новоиспечённую дружбу и создание деревни, потащил Учиху к себе домой. Как они распивали саке на футоне, сколько раз открывали новую бутылку и с какой страстью и придыханием восхваляли вкус напитка, слышала, наверное, вся Коноха, а уж сам Тобирама вынужден был отправиться на поиски временного убежища на ближайших дня два. Да и дела «государственные» никто не отменял. Должен же хоть кто-то думать той головой, что по древним легендам торчала из шеи, заботится о благополучии местных, да разгребать вечную бумажную работу. Тобирама брата одновременно и понимал, и нет. У младшего случай был менее запущенный, хотя и не менее сложный. Своего суженого он чуть не убил. Встретил на поле боя и смертельно ранил омегу. Осознание пришло лишь позже, нахлынуло потоком и смело, утаскивая вниз по течению. Тора метался в бреду, рвал волосы, сбивал кулаки и колени в кровь, чувствуя как меж ребер плещется злость на самого себя за недостойные шиноби чувства и желания, за неутолимую жажду схватиться за катану и в то же время быть рядом. Но Изуна, хвала богам неба и земли, выкарабкался. Вырвался из лап смерти только ради того, чтобы бросить на Тору свой острый, как лезвие клинка, и яркий, как ослепительный солнечный луч, взгляд. Взгляд, что резал не тело, а душу. И Тобирама склонил голову в знак поражения. Он пришёл к чужому порогу в один день и Изуна всё понял. Поманил рукой вслед за собой, а Сенджу покорно зашагал за ним вглубь дома. Сёдзи с лёгким шорохом отрезали их от внешнего мира. Как же сладострастно было падать в это море, тонуть в нём и захлёбываться от собственных чувств. Тобирама восхищённо смотрел на тонкое гибкое тело под ним, разметавшиеся по футону волосы цвета воронова крыла и пьяные от желания глаза. Изуна обвивал его руками, скользил своими изящными длинными пальцами по мускулистой спине, вычерчивая замысловатый узор, льнул влажной и жаркой грудью, обхватывал ногами и тянул к себе, чтобы Тобирама входил глубже, болезненнее, сильнее, без сдержанности. Смелее, быстрее, задыхаясь, сгорая в страсти и вожделенном теле. И Тора следовал за ним, плавился, как воск свечи. Дышал этим дурманом, наполнял каждую свою клетку. Он говорил о любви, но слова выходили из горла лишь рыком и стонами, а вслед за ними закрадывался подлый страх, что Тобирама сломает, подавит это бледное эфемерное создание в своих руках. Что Изуна развеется невесомыми лепестками и на рассвете исчезнет, словно это был лихорадочный бред больного рассудка. Что с лучами солнца он забудет, как восхитительно поддаваться своей слабости, раскусывать ранее запретный плод, слизывая его сочащуюся приторным нектаром мякоть. — Я знаю, — коротко выдохнул ему в губы Изуна, а в глазах его отражалась нежность и сила, способные укротить самого дикого зверя. — Я всё знаю. Душа порхала певчей птицей среди цветущих слив, а сердце рвалось, пробивало грудную клетку, и Тобирама помог бы ему, вытащил наружу и протянул своей судьбе с глазами цвета оникса. Через пару дней он привёл Изуну в отеческий дом, уже готовясь к предстоящей тёплой встрече. Но Хаширама лишь искренне и с доброй улыбкой поздравил брата, а Мадара в обычной манере закатил глаза, отмахнувшись и пробормотав нечто, вроде «один-один», зашагал прочь. Ситуация сменилась в сторону «два-один», когда Хаширама ткнул пальцем, указывая на Мадару, и объявил: — Жениться буду, вот. Тобирама подумывал возразить, а потом смекнул, что они-то с братом квиты, и махнул рукой. Мимо прошагал босой и не в меру молчаливый Мадара. — А зачем метла тебе, любовь моя? — обернулся ему вслед старший Сенджу. — Да так, собаку одну рыжую отгонять. Всё ходит под забором и тявкает, — прошипел Учиха, выскакивая прямо через окно. Уточнять насколько рыжая эта собака и не зовут ли её Мито с клана Узумаки, ни Тобирама, ни сам Хаширама не стал. Ни к чему двум альфам какие-то омежьи разборки. Четыре месяца назад ситуация вновь перевернулась, и в свитке их семейной жизни появилась заметка «три-один». Сейчас же «ситуация» заунывно ныла, а Тобирама не знал, что с ней делать. Зря он предложил присмотреть за Мадарой. Младший Сенджу уже думал бежать возвращать брата обратно, как слёзы внезапно прекратились. — Ну вот и правильно, зачем драму разводить, сливу посадили, брат — идиот, ступай-ка ты в постельку, сон досыпать. Мадара заскулил по-новой. В тон ему завыли собаки в соседских дворах. — Что на этот раз?! — Тобирама едва не свихнулся на месте от новой порции слёз. — Теперь это твоя слива! — Да с какого перепугу она моя-то?! — Ты же её посадил! — И что?! — Если ты её посадил, то она не моя! Теперь мне нужна новая! Тобирама готов был встать на четвереньки и поддержать тоскливую песню местных псов. Сенджу забеспокоился: не хватало ещё чтобы ненаглядное братово чудовище родило раньше времени из-за того, что украденная у местных слива не его. И Тобирама совершил нечто из рода вон выходящее даже для самого себя — обнял Мадару. Приблизился почти в упор, набросил на подрагивающие плечи хаори и по-отечески облапил, притягивая к себе. От неожиданности Учиха замер, нахохлился, словно мокрый воронёнок, но ронять слёзы прекратил. Широкая шершавая ладонь, чуть подрагивая, стала гладить непослушные жёсткие локоны, мягко прикоснулась к плечам и лопаткам, едва ощутимо массируя их. — Клянусь всем ценным, что у меня есть — не трону я твою сливу и пальцем, будет она расти тут во веки вечные. И никого к ней не пущу… и вообще, — он большим пальцем стёр слезинку в уголке глаза, — даже поливать стану время от времени. Учиха под боком совсем затих, словно пригревшийся птенец. Откуда-то сверху возникла тонкая рука, придерживающая за ободок чашку с ароматным горячим напитком. Тора благодарно кивнул, принимая посудину и протягивая её Мадаре. Тот жадно сцапал лапками чай и ткнулся в него губами. «Успел озябнуть, бедняга». Тора отвернулся, не прекращая поглаживать спину и перекатывая в зубах травинку. Мадара, поджав ноги, жался к нему горячим телом и сейчас казался донельзя обычным, простым человеком, а не шиноби, одно имя которого наводило страх на людей. Человеком, что нуждался в поддержке и капле заботы, хотя так и отрицал это. Черноволосый чуть дёрнулся под боком. — Болит? — взволнованно уточнил Тобирама. — Нет, — всхлипнув, ответил Учиха, — толкнулся. — Ладно, пей давай. — Хочешь дотронуться? — тихий вопрос вогнал Тору в ступор. — Х-хочу, — он ответил лишь спустя минуту, сипло вытолкнув с горла короткое слово. Тобирама растёр ледяные ладони, смущённо и с некой долей неловкости прикоснулся к Мадаре кончиками пальцев, чувствуя сквозь ткань алой юкаты горячий округлый живот. Вот он, внутри, совсем крохотный, но такой живой, пинается и реагирует на то, что происходит снаружи. Толкается ему в ладонь, словно давая понять, что дай только выбраться, и маленький ёкай задаст жару своим новоиспеченным родителям и дядькам. Может идея о новой деревне и вовсе не шутка? Наверное, он всё-таки рад за брата. И за Мадару. Пусть даже их ребёнок и плод любви одного дурного Сенджу и одного бесшабашного лесного демона, менее желанным он не станет. Живое наследие, ради которого и стоило прекратить войну. На кисть ему упала чужая слезинка, быстро скатываясь по светлой коже. — Не плачь, — Тобирама крепче притиснул Мадару к себе, — все тебя любят, лохматое ты чудовище. Несносный старший братец явился уже на рассвете и едва не брякнулся в обморок от живописной картины «Семейство Сенджу-Учиха на привале, раннее утро. Холст, масло». Сонный Изуна, вяло потягивающий из расписной чашки душистый чай, знатно подмёрзший Тобирама с мирно посапывающим на его плече Мадарой и слива, гордо торчащая обломанными ветками в небо. Солнце светило уже вовсю, игриво рассекая прозрачными лучами пушистые розоватые облака. На траве искрилась роса, ловила блики и пурпурные отблески рассвета. — А что… — не успел окончить Хаширама, как ему шикнул Изуна. — Тихо, разбудишь, — одними губами вымолвил он и хлебнул исходящий паром напиток. Хаширама, крадясь беззвучно, словно хищник на охоте, подошёл и перенял из рук Тобирамы сонный лохматый комок. Комок смешно кривился аккуратным носом и чуть улыбался уголком рта. Младший Сенджу поднялся, разминая затёкшие от неподвижной позы мышцы. — Совсем светло, — Изуна ласково провёл ладонью по его щеке. — Ещё успеем понежиться в постели, — Тора перекинул ноги через подоконник и задёрнул занавеску. Украденная слива прижилась под окном, за месяц вытянулась вверх, принарядилась в аккуратные тёмные листочки и в конце мая зацвела.