Я злодей, но очень симпатичный.

- Миша, я так не могу. Голова раскалывается, тело ло-о-омит, - простонал Князев, откладывая тетрадку с собственными записями в сторону, - мы не можем подобрать эту музыку в другой день? Завтра? Миша, посмотрев на мужчину, с какой-то грустью в своих карих глазах, улыбнулся уголками губ. - Андро, ну я понимаю, что тяжело, мне тоже очень сложно... но мы скоро сгорим по срокам, - он говорил мягко, убаюкивающе, словно ребёнку, - понимаешь, да? Если мы не закончим хотя бы с этой песней сегодня, то завтра, на самом деле, нам придётся делать ещё больше. Андрей снова застонал, закидывая руки наверх, и откидывая свою голову на спинку стула, небрежно рассыпая мягкие и золотистые волосы, которые будто игрались с редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь занавешенные тёмные шторы, защищающие творческое пространство от посторонних глаз. На полу валялись пустые банки из под пива, скомканные листы бумаги, заполненные мелким почерком, даже порванные струны с гитары - и те выбивались из общей картины беспорядка, дополняя его чем-то особенным, словно ярким музыкальным оттенком, отличным от комнаты. Рослый, темноволосый и кареглазый Горшенев, сидевший на диване, отложил гитару в сторону, и поднялся со своего лежбища, подбираясь ближе к товарищу, который вот-вот готов был уснуть, лишь бы не слушать те самые, уже изрядно поднадоевшие аккорды ещё раз. Они сидели втроём уже четвёртый час - Князь, Горшок и верная гитара, которая была одним из главных врагов Андрея в выходной день. Даже алкоголь не помогал ему расслабиться, а лишь притуплял сознание на короткий срок, мешая трудоспособной деятельности. Голубоглазый вообще был довольно странным человеком. Вовсе не похожим на панка. До ужаса добрый, мягкий, такой пугливый, и, постоянно делающий то, что просят. Мало, кто мог спокойно говорить с Андреем, не пользуясь его любовью ко всему живому. И, кажется, в этот раз, от такого удовольствия не удержался и Миша. - Вс-се хорошо, Андрюш-ша, - шипяще прошептал Горшенев, кладя руки на плечи светловолосого парня, - слыш-шишь меня? Это я, Миш-ша, рас-слабься. Испуганный, Князев, явно не ожидавший такого поворота событий, испуганно завертелся на стуле, озираясь на Мишу, стоящего прям над ним. Крепкие руки мягко, но уверенно сжимали плечи, не давая возможности подняться, и блондин немножко напрягся, почувствовав что-то неладное. - Да не бойс-ся ты так, - улыбаясь, сказал темноволосый, всё также не спуская рук с плеч Андрея, медленно проводя по ним, будто расслабляя парня, - это я, Горш-шок... - Миха, с тобой все в порядке?.. - испуганно пролепетал Андрей, - ты какой-то... странный... Вместо ответа, Горшенев наклонился прямиком к уху парня, прошептав только: «Вс-се отлично...», после чего продолжил движение вниз, и горячее дыхание парня начало обжигать ничем не прикрытую шею Князева, который судорожно и медленно сглотнул слюну, незаметно скопившуюся во рту от волнения. - Может, п-продолжим писать муз-зыку, М-миш? - сказал уже бьющийся в мелкий дрожи Андрей, но ответа не последовало. Вместо этого, Горшенев примкнул к тонкой коже на шее Андрея, и, не торопясь... прикусил ее... прикусил нежно, не делая больно, а, наоборот, скорее приятно своему партнеру по группе. По телу Князева побежала волна эйфории, а все вены сиюминутно напряглись, желая вылезти из кожи. Пульс участился, и, от того, шейная артерия забилась с сумасшедшей скоростью, сбивая рассудок парня. Часто дыша. ничего не понимая, и, замерев, Андрей мог только ждать то, что дальше будет делать Миша, неожиданно открывшийся для него с совершенно новой стороны. И, уже, казалось бы, будничные действия, медленно перетекали в будоражащие сознание процессы, открывающие Князеву новые мысли и возможности. Будто вампир, Горшенев, оторвавшийся от своеобразной «жертвы», медленно и тяжело выдохнул, освободив свои лёгкие, посмотрел на след от собственных клыков, и, нагло улыбаясь, обошёл сжавшегося Андрей спереди, желая заглянуть в голубые глаза, убегавшие от мужчины в разные углы. - Ну ж-же, Андрей, - снова зашипел Миша, - не говори, что тебе не понравилос-сь... Тот не отвечал. Смотря в угол, он думал о том, что друг был прав. Ему, действительно, понравилось. И он, действительно, чертовски хотел продолжения. Но не будет же он этого показывать перед своим кровожадным «охотником»? Словно котёнок, сжавшийся от холода и испуга, Князев хотел лишь провалиться под землю от желания кинуться в объятия Горшка. Однако, он не желал показывать свои чувства, боясь чуткого и, видимо, немного бредящего друга. - Да знаю, что понравилось - уже своим привычным, не выдавленным, голосом повторил Миша, - и, ещё, знаю, что ты чертовски сильно меня хочешь. Обхватив двумя пальцами небритый, с небольшой бородкой подбородок Андрея, Горшенев приподнял чужую голову на себя, вынуждая перевести взгляд прямиком в его карие и тёмные, словно крепкая и настоявшаяся кофейная гуща, манящие глаза. Поджатые губы Князева все же выдавали его, а он этого и не понимал. Вдруг, неожиданно (по большей части для блондина), Миша поставил колено между ног Андрея, тем самым, оказываясь будто сверху над ним, продолжая опираться на его стул, но никак не прикасаясь к мужчине. Продолжая управлять его головой, он оказался в однозначно выигрышном положении, становясь параллельно, и практически вплотную к другому лицу. - Ну Князев, я же знаю, что ты хочешь, - ухмыльнулся Миша, - только скажи, не мучайся... Князев молчал. Держался. На лбу выступил пот, ощущение близости Горшенева очень пугало, но развязывало мысли Андрея. Крепкие ладони все ещё держали его, а колено Миши упиралась в стул, как бы отрезая путь к бегству. Он не знал, что делать. Знал только то, чего, действительно, очень хотел. - Скажи, Андрюша, скажи, мой хороший... - шептал Горшенев, все ещё находясь прямо над своим другом, и прекрасно замечая его нервозность и тревогу. - Хочу, - не сдержавшись очередного порыва разгоряченного дыхания мужчина, в ответ выдохнул Андрей, - безу... Сказать о том, как сильно он хочет уже не вышло. Видно, Горшенев ждал только этого. Точно такие же горячие, сухие губы накрыли Князевские, вырывая его из реальности. Навалившийся всем телом, Миша уже не затягивал действий, нежно, но, притом, довольно взбудораженно и возбуждённо, руководил процессом. В таком, довольно странном положении, они находились не слишком много, шея быстро затекала от непривычно сильного сгиба, и все, что оставалось - менять место. Однако, оба боялись разорвать связь, подобную нити, и не решались начинать что-то. Первым не выдержал темноволосый. Схватив Андрея за верхний край рубашки, тем самым только больше прижимая к себе, но, вместе с тем, не отрываясь от него, он толкнул ногой стул в сторону, и, освободив путь, Миша начал медленно идти на него, заставляя двигаться назад. Уперевшись в диван, Князев не сдержался на ногах и упал, повлёкши за собой и второго мужчину. Поза была не менее странной. Горшенев стоял на локтях, поставленных с двух сторон от Андрея, прямо над его лицом, часто дыша и улыбаясь. Тот же, испуганно смотрел на него, ожидая дальнейших действий ведущего в этом огненном танце мужчины. - Да не пугайся ты так... - прохрипел Миша, - не съем я тебя... Последние слова влетели в Князева, когда Горшенев, вновь, медленно, но до боли приятно, примкнул к нему, закусив губу, заставляя Андрей резко и рвано дышать, словно наслаждаясь чем-то внеземным, до жути желанным и по-настоящему услаждающим его организм. У этого поцелуя не было одного описания. Он был какой-то... разный? Одновременно нежный, страстный и спонтанный, но такой чувственный и проникновенный... во время него в голове возникали совершенно разные побуждения разума, а мозг вовсе отказывался работать также. Здравый рассудок ушёл на второй план, оставляя власть чувствам, возбуждающим сознание и организм мужчин. Наверно, никто из них не понимал, что происходит, к тому же, это подкреплялось ещё и выпитым алкоголем, далеко унося последние «чистые» мысли, за которые можно было успеть ухватится. Всё. Пути назад нет. Спустя мгновенье, руки Горшенева, все это время находившегося сверху, сами собой проникают под футболку мужчины, тщательно просчитывая каждое ребро, каждый выступ на груди Князева, не оставляя без внимания крестик, который ловко улетает немного в сторону, стягивая чужую футболку. Андрей вздрагивает от холодных, мозолистых пальцев на своей коже, но лишь жмурится от прикосновений, ожидая развития действия. И оно происходит. Миша, замечая, что во взгляде светловолосого парня остаётся лишь одно, ничем не затуманенное, чистое желание, он осторожно, боясь спугнуть, прижимает его к себе, давая возможность на то, чтобы уйти, отвернуться, отказаться. Но Князев остаётся. А это значит, что желание явно обоюдное. Густая плёнка обволакивает воспоминания Андрея об этом дне. Яркая вспышка - Горшенев стягивает с себя футболку, под восхищенным и хитрым взглядом Князева. Тут же, он сам избавляется от ненужных вещей, с жадностью накидывается на Мишу. Глубокие мысли, посещающее его, и, позже, выливающиеся лишь в стоны наслаждения. Отчего все так сложно? Андрею вдруг стало очень стыдно от воспоминаний о том, как он прижимался к Мише, стараясь ощутить его присутствие рядом, его запах, хотелось наполниться им, словно вдохнуть терпкий сигаретный дым, витающий где-то рядом, будто осязаемый пальцами, но одновременно с этим очень далёкий.

***

Очнулся Андрей от музыки, играющей прямо рядом с ним. Миша, точно такой же, каким Князев его забыл, сидел и наигрывал какую-то мелодию, глядя в тетрадку. Заметив, что друг проснулся, он оторвался от текста, и широко улыбнулся ему, обнажая свою шикарную и блестящую улыбку, в которую были влюблены огромное множество людей. - Да-а, Дюша, ты, конечно, хорош, - хмыкнул Горшенев, исподтишка наблюдая за реакцией светловолосого, - но над почерком тебе работать и работать... половину не разберёшь! - Да ну тебя! - неожиданно разозлился Андрей, - Отличный у меня почерк! Читать учись, умник... и, вообще, дай сюда тетрадь, не твоё ж! - Ой, ну ладно тебе, - расхохотался Миша, - не читал я твои откровения, ты мне и без них вчера все прекрасно рассказал, - он многозначительно улыбнулся, - что, и кого, ты хочешь... Густо покрасневший Князев отвернулся, пробурчав что-то наподобие: «Сам меня заставил!», натягивая футболку и смотря в пол. - Верно, Андрюш, - вновь заулыбался Горшенев, - я злодей, но очень симпатичный...