Многоугольники

      Жизнь — худший комик из всех. Её шутки — что стеклом по запястьям. Вдоль и вверх. Серёжа задыхается от смеха, чтобы не дрожать от слёз. Истерика, как она есть, но так пугает меньше. Сколько себя помнит — половину времени он и не помнит. Сейчас, с появлением Марго, становится легче: когда каждый шаг запечатлён на камеру, общую картину легче восстановить. Когда делишь тело со странной сущностью, склонной к (само)разрушению и экспрессивным поступкам, это очень важно. Сколько себя помнит, Птица всегда был рядом. С его точки зрения, для защиты, по мнению Серёжи — ради собственного, извращённого чувства справедливости. И плата за него уже сколько лет выходит за грань допустимого. По хребту безотчётно дрожью проходятся утренние мурашки, но из тёплых объятий выпутываться не хочется. Может, руки и не те, может, дыхание, что шею щекочет, не то — но без них Серёжа прямо сейчас в прах рассыпется. Ирония — жестока и беспощадна, как сама жизнь, ну а мир, где родственные души позволяют буквально раздирать тело пополам — просто продукт их беспрерывной любви. Серёжа не жалуется, его мальчики хотя бы рядом и команду «голос» дают по команде. Он почти счастлив — но как раз от этого подленького почти и хочется в голос орать, до хрипоты, голос срывая, а не заталкивая позорное скуление в глотку. Всё окончательно превращается в плохую комедию в тот момент, когда Птица встречает Игоря. Серёжа не осуждает, понимает прекрасно — равнодушным оставаться рядом просто невозможно. Такие ведь яркие отношения, ненависть на грани, страсть почти до пепла. Следить за ними — что смотреть увлекательнейший бразильский сериал. И, раз уж это единственная доступная им с Олегом близость, разделять её поначалу жарко и правильно. Серёжа изначально ведь так и думал: что любая его близость просто отдана Птице. Изначально он даже приводит какую-то аргументацию: что-то о том, как Птица забирает контроль в те моменты, когда он максимально нервничает. Идеальная иллюзия обмана рушится ровно в тот момент, когда Игорь своими губами будит ёбаную Аврору — Серёжа мгновенно откликается, Птице не давая ни единого шанса почувствовать чужой поцелуй. Смеяться и плакать хочется пополам: в мире, где родственные души запечатляются и спаиваются друг с другом, иметь диссоциативное расстройство идентичности опасно смертельно. Какая же ирония: соулом Птицы оказывается самый близкий Серёже человек, единственный с кем он всегда мог расслабиться; соулом Разумовского лично — тот, кто один заставляет душу Птицы гореть, с кем он готов считаться. И ни один никогда не получит желаемого. Лет с шестнадцати, когда Олежа таки набирается смелости поцеловать своего «друга», Серёжа мантрой себе снова и снова повторяет: секс переоценивают, это просто конструкт, у них есть единение, которое никогда Птице доступно не будет. А обида, от того, что даже почувствовать, что это такое — губы чужие поверх своих, по шее и вниз… это мелочи в сравнении с тем, что есть. Олежа ведь тоже не в восторге, просто выбора не имеет — и это тот самообман, который позволяет не вскрывать глотку ни себе, ни издевающейся Птице. Когда десятью годами позднее в ту же ловушку попадает само альтер-эго, Серёжа в начале не может удержаться от ядовитых подколок. И почти не жалеет о трёхдневном секс-марафоне Птицы с Олегом. Он надеется, что теперь станет проще, получится прийти к какому-нибудь соглашению, чтобы сосуществовать мирно. Конечно же, куда подальше эта надежда начинает катиться практически сразу: Птица не может сдерживаться с Игорем, он сам — с Олегом. Мысли о том, что чужие прикосновения также срывают башню ему, как самому Серёже, что остановиться или просто затормозить падение в тот самый омут практически невозможно, гонятся прочь, потому что кислотой размывают то единственное, ценное, что остаётся у Серёжи. Узнавать Игоря — не хочется. После ночей с ним важно мочалкой верхний слой кожи стереть, от себя самого противно, мерзко. И никогда так хорошо не бывает в объятьях, как с Олежей. Врать себе, впрочем, получается недолго. Серёжа держится за эту ложь, отчаянно её к себе тянет. Что-то внутри страшно вышёптывает истину, от которой даже у Птицы мурашки по хребту: родственные души притягиваются друг к другу, сливаются воедино. И если раньше Птица мог единолично распоряжаться совместным временем, то теперь этой привелегии он будет лишаться. По капле, по секунде, с каждой новой встречей, с каждым зарядом эмоций от Игоря, он будет лишаться всего, даже самых крох наедине. Серёже ломко и больно от этой внутренней борьбы, ведь сам он также лишается общих минут с Олегом. Он не представляет, не хочет, как в один момент сможет видеть только записки с витиеватым, странным для детдомовского пацана почерком. От этой мысли выть охота в голос, но позволить себе заранее похоронить собственный стержень недопустимо. Серёжа отчаянно ищет способ отказаться, разъединиться, не замечая, что одеялом его всё чаще укрывают совсем неправильные руки, да и кофе в озябшие ладони встискивается вместе с шавермой, а вовсе не яичницей. У Серёжи гиперфиксация, он в отчаянье: сколько ни пытайся, ни отталкивай, а с Игорем Громом он будет сталкиваться уже почти ежедневно независимо от собственных попыток это предотвратить. У Птицы отчаянные истерики — но Игорь только грубее становится, перестаёт вестись на его подначки так явно, так просто. И всё одно Серёжа просыпается теперь в одной с ним постели практически каждое утро.

***

Игорь нежно проводит костяшками по чужой шее, выдыхает с поражением. Он отчаянно влюблён, но, вот ведь, никуда и никому это чувство не впёрлось. Может, в начале он и сгорал в пламени страстной взаимной ненависти, но единожды увидев чужие ясные — голубые — глаза, пропал полностью. Игорь отчаянно влюблён, но даже поговорить с Серёжей не может: Птица не позволит даже взглянуть на него лишний раз, изводится ревностью напополам с желчью. От этого тошно, но никого, конечно же, не волнует. Гром влюблён — в поступки, в украденные из интервью слова и записи бесед — не с ним, — которые Марго щедро транслирует. Как однако всё было проще в самом начале — и куда всё катится прямо сейчас. Игорь помнит, отчётливо в голове держит момент, когда взаимное соперничество с Птицей переросло в огненно-страстное желание, сводившее с ума неделями. Когда работа оказывалась единственным спасением, чтобы не думать, не представлять. Когда носом рыл, чтобы найти хоть что-то, чтобы посадить — хотя бы весь остальной криминальный Питер. В какое бешенство приводили одни только разговоры с Птицей, после которых, на реактивной тяге, он вылетал из башни наносить добро и справедливость дальше. Всё рушится в тот самый момент, когда отчаянная дрожь, давно прокатывающегося по рукам желания придушить, вырывается на свободу. Игорь не может забыть мига, когда руки всё же стиснули чужую шею, а горячие губы дурманом заткнули поток того говна, которое Птица своим манифестом гордо именует. Помнит, как резкий выдох ударом под дых решил всю его дальнейшую жизнь: пальцы разжались сами собой, поцелуй стал нежнее. Игорь помнит как мгновенно изменилось тело: исчезнувшее напряжение, обманчивую хрупкость, за которой скрывался свой собственный стержень. Совсем иной, не горящий птичьей ненавистью к миру. Он с рук есть у Разумовского готов, за него порвёт любого, с самого начала, изучая собственную головную боль, отмечал ведь, что с Серёжей они, наверное, сошлись бы. Кто ж знал. Про Волкова Гром тоже знает с самого начала, сочувствует обоим, конечно же, тогда ещё не понимая, что это для него самого значит. Лучше бы то жестокое осознание и не приходило никогда. Связь, глумливо, становится крепче, дарит всё больше времени наедине, по минуте отнимая у Птицы завоёванную территорию, но и Сергея лишая единственного «друга». Игорь ведь не идиот, его не за это никак не уволят. Он старается, правда, подальше держаться, но Птице плевать, ему нужно внимание, нужны чужие, такие сладкие чувства. А оказавшись с Серёжей наедине Игорь уже не способен сопротивляться, уходить подальше и игнорировать. Проходят месяцы, прежде чем Серёжа в первую, безобразнейшую совершенно, истерику скатывается. Тоже замечает, значит. Игорь готов в тот же миг на веки вечные позабыть о самом существовании башни «Вместе», в Москву переехать, если Серёже станет полегче, но не способен оставить его одного — сжавшегося в комочек, дрожащего. Обнимает, по спине гладит, воды приносит. Массирует затылок, волосы меж пальцами пропуская. И так и засыпает, к себе прижимая, паршивый денёк выдался. Игорь неловко здоровается с Серёжей утром и отводит взгляд. Он не может сочувствовать, когда сердце радостью заходится от лишней минуты наедине. Пусть он и не имеет права носом по шее чужой провести, обнять хотя бы, но переброситься парой слов — уже подарок, которого не ожидаешь. Только для Серёжи — это пытка. Незнакомый, чужой человек, что, кажется, по капле занимает его время и место: лишняя минута, проведённая Серёжей с Игорем отнимает ту же минуту у Олега, который будет вынужден провести её с Птицей. Игорь знает, что чужой здесь, что никогда не будет достаточно желанным гостем, но не может сочувствовать — в кои-то веки думает о себе одном, о собственном, болью сводимом сердце.

***

Олег — удивительно спокойный человек. Его ничего не напрягает, не злит, на любую, даже самую хитровыебанную шутку судьбы он, кажется, готов встретить с равнодушным и философским настроением. Трудно реагировать иначе, когда жизнь уже поиздевалась дальше некуда. Когда всё существование напоминает дурную шутку, у которой конец один — с дулом во рту. Когда единственный лучик света, который не позволяет стать такой же мразью, как все практически, кто хоть пальцем с детдомом соприкасается, ускользает под яростный птичий клёкот… Олег просто всё никак не отойдёт от шока, хоть десять лет пройдёт, хоть пятнадцать. Уверен, что хуже уже не может ничего случиться: когда ты оказываешься родственной душой у слишком агрессивной шизофрении самого замечательного человека в собственной жизни, когда даже поцеловать его просто не можешь, не оказавшись в объятьях несравненного психа… Олег берёт свои слова назад и думает, что не стоило шутить с судьбой. Когда бледный Серёжа проскальзывает в их спальню в мятой рубашке с чужого плеча весь всклоченный и пропахший… Олег только вновь слышит в отдалении звон, который его прикончил считай лет в пятнадцать и думает, ну, этого стоило ожидать. Серёжа на коленях трясётся, клянётся, что никогда больше, что ошибка, что… Олег не слушает, обнимает только слегка. Самого даже немного пугает та лёгкость, с которой принимает неизбежное: от родственной души не уйти, её не оставить и не позабыть. Но мысленно ставит галочку узнать, кому вверяет самое ценное, сердце собственное, за неимением большего. Про Игоря он, безусловно, наслышан стараниями Птица, но именно потому ничего хорошего и не ожидает. Думает только, как здорово будет стебать пернатого уродца — и совершенно точно игнорирует слабую дрожь по хребту, секс ведь после ссоры только жарче… Гром на удивление оказывается нормальным мужиком: сколько Олег ни ищет, как ни хочется ему отправить частями куда подальше мента поганого, недостойного, не может не признавать: достоин. Игорь — да. Единственный, наверное, кто выдержит, не сбежит. Сильный, смелый, такой же идиот, великовозрастный, что работой одной и живёт. Олег берёт пару бутылок из бара вспоминает навыки вскрывания замков, чтобы убедиться: в пьяной голове проблемы с агрессией зацветут совсем иначе. Добивается только того, что новый собутыльник, наверное, единственный во всём мире, кто способен понять и не будет претендовать на экспертное виденье. Кто понимает, не желает отнимать, но и отказаться не может. Олег доверяет Игорю самое дорогое и тот, к сожалению, ожиданий не обманывает. Их хреноугольник начинает работать, но ничего хорошего не предвещает. Птица жаждет внимания Игоря, но даже взгляда в ответ добиться не способен. Игорь сгорает от любви к Серёже, но тот его никогда не заметит. Серёжа беззаветно любит Олега, но рядом быть не сможет больше никогда. Олегу никто выбора особенно и не предоставляет: он ненавидит Птицу, но связан с ним нерушимо, любит Серёжу — но чёртова связь не пускает. Только и остаётся, что бухать на пару с Громом, пока крыша окончательно не укатилась.